Клавдия Николаева

пространстве, которое на протяжении 1920-х годов в С С С Р неуклонно сужалось, — пространстве европейской культуры (не совпадавшей с пролетарской и европейской коммунистической культурой). В 1930— 1931 годах, когда проводилась масштабная кампания против «формализма» (включая самого Эйзенштейна), этот термин фактически означал течения модернистской культуры1. Теперь же горизонт допустимого и признанного внезапно расширился и одновременно сжался. Большинство кинопроектов Эйзенштейна 1930-х годов (особенно те, которые были доведены До стадии реализации) посвящены темам, но в его лекциях в Государственном...

в частности Лукач и его коллега и соратник Михаил Лифшиц1, являлись также ведущими авторами одного из главных журналов 1930-х годов, посвященных литературной теории и критике, «Литературный критик» (основан в 1933 году). Главный редактор этого издания, Елена Усиевич, была дочерью^Феликса Крона и в свое время ехала вместе с отцом на поезде, который в апреле 1917 года доставил Ленина из Цюриха обратно в Россию, — факт, обеспечивший журналу определенную защиту. Теоретические позиции, которых придерживалась эта группа в 1930-е годы, обычно именуют «сталинистскими», и само основание журнала объясняют этим обстоятельством...

уже видели в предыдущей главе, Жолтовский — ведущий архи тектор начала 1930-х годов — перевел Палладио на русский язык по собственной инициативе1, но теория Палладио стала очень влиятельной и «палладианская вилла» Жолтовского изначально функционировала как официальная модель (соцреалистической!) архитектуры. Таким образом, Жолтовский установил определен ную форму «прекрасного» в своей сфере деятельности — форму, которая в то же время перекликалась с требованиями Кагановича или Сталина. В случае писательской интеллигенции и ведущих представи телей «марксистско-ленинской эстетики» существовало явное стремление к большей независимости...

Можно спросить: была ли «новая Москва» эстетической утопией или городом чиновничьего аппарата? Воплощали ли писатели давнюю мечту о литературократии или же оказались в ситуации, где они тоже были всего лишь госслужащими, пусть и привилегированными, писцами, которые копировали тексты и не имели права отклоняться от них, не считая внесения некоторых украшений, — своего рода раширенной версией скромного петербургского чиновника Акакия Акакиевича из гоголевской «Ш инели» (1841), гордившегося своим почерком? Москва как «город письма» была одновременно и чиновничьим городом, где все до мельчайших деталей контролировалось канцелярщиной, и пространством мечты, красоты и фантастического нарратива...

время, когда были написаны классические утопии. Схожее разделение осуществлялось в советском обществе по мере того, как оно отходило от культурной революции, когда привилегированным классом был «пролетариат», в то время как от интеллектуалов требовалось подчинять свою деятельность интересам и потребностям рабочих. Теперь же предпочтение отдавалось именно интеллектуалам, которые де-факто (неофициально) получили привилегированный статус по сравнению с массами. Симптоматично, что в «новой Москве» как «городе света» имела место реорганизация пространства. Фабрики требовалось перенести на периферию, а учреждения культуры сделать более заметными1...