Мир страхования!

Натыкались на селения, которые с виду тоже были одинаковыми: каменная ограда, пара десятков деревянных домов на каменной подложке, лавка, таверна. В тавернах одинаковые темноволосые и узкоглазые люди предлагали путникам одинаковую еду: кашу с мясом и жирной подливой, темный хлеб с неведомыми семенами, пласты сала и вяленины, взвар из сухих ягод и трав, суп из рыбы, в котором плавали кое-как нарубленные тушки вместе с головами. Бивилка вела их спокойно и уверенно, а потом вдруг сбивалась и металась, как потерявшая след собака, указывала то в одну сторону, то в другую, впадала в задумчивость, просила передышки, а потом все начиналось по новой...

— Та бабка что-то знает. — Бивилка нахмурилась, и на ее лбу прорезалась пара морщинок. — Откуда она знает, что мы куда-то идем? — Какая еще бабка? — рассеянно спросил Шадек, не поднимая глаз, и нараспев протянул: — Откуда бабке знать, что мы куда-то идем? Бивилка еще несколько вздохов смотрела на него, ожидая чего-то, но он так и не повернул головы, и магичка неохотно вернулась к своей тарелке с кашей. Хвала Божине, которой в Недре не поклонялись, — здесь хотя бы говорили на общей речи. И мертвяги-собаки никого не смущали. Гасталла, отмывший животных и справивший им кожаные накидки, уверял, что местные принимают их за ездовых псов — диковинных, но живых...

— Ты не дойдешь. Старуха обронила эти слова, как горох из дырявого мешка, мазнула по Бивилке взглядом узких глаз и пошла мимо столика дальше. В таверне было так шумно и чадно, что магичка поначалу решила, будто ей послышался этот голос, сухой, как трескучий гороховый стручок. Привиделся взгляд темных глаз из-под припухших век. Причудилась эта старуха, низенькая, лохматая, похожая на страдающего трясучкой багника в меховых одеждах. Но ее слова застряли в воздухе сухой многоголосой трещоткой: «Ты не дойдешь, не дойдешь, не дойдеш-шь…» Бивилка поморщилась и оглянулась, но старуха уже скрылась где-то между столиков в самом темном углу, среди таких же низкорослых жилистых людей с узкими глазами...

Оль швыряет голубые клинки горстями, не глядя. Они уже не такие мощные, как первые, но раны оставляют глубокие, и под ногами наступающих становится скользко от крови. Сзади глухо стонет Террибар, словно не замечая, что происходит в пяти шагах от него, за оградой птичника. Кальен только и успевает, что выставлять щиты. Они лопаются один за другим, с тихим звоном, но пока не дают толпе подобраться вплотную, взять в полукольцо прижатых к ограде людей и тролля. Калитка на другой стороне ограды, к ней не пробраться. К тому же Оль понимает, что стоит лишь сделать шаг назад — толпа бесповоротно осмелеет и обезумеет, разорвет всех шестерых голыми руками...

Мавка с воинственным лаем кидается вперед, проносится мимо Оля белым лохматым прочерком. Прыгает на гнома, что бежит первым, впивается маленькими острыми зубами в его ляжку. — Ах ты ж тварь! — ревет гном, хватает собаку за хвост и с размаха бьет оземь. Визг боли обрывает башмак, с хрустом наступивший на маленькую белую голову с потешными острыми ушками. — Мавка! Прежде чем Оль успевает что-то сделать, Тахар швыряет в гнома подвешенное на руку заклинание. Гном подлетает так высоко, что его крик становится почти неслышным, а потом, набирая скорость, с пронзительным воплем несется вниз, с хрустом-чавканьем ломается оземь и замирает бесформенным кулем рядом с мертвой собакой...