Константин Ветлугин

Учился я хорошо. Но одноклассники сразу улетучились из памяти, буквально на следующий же день. - Ты их не любил? Или нарочно постарался их забыть? Просто перестал о них думать, вот и все. Наверно, на это была своя причина, хотя я полностью осознал ее, пожалуй, только сейчас. Пойми ты, мои одноклассники тоже были не какие-нибудь богачи, но их родители считались более состоятельными, чем мои. Словом, каждый новый год превращался для меня в пытку. Ребята простодушно рассказывали о полученных подарках. А мне папа ничего не мог подарить. Я испытывал, нет, не зависть, а просто жгучий мальчишеский стыд...

- Послушай, Қлэр, я десятки раз думал, сколько времени может длиться любовь, особенно когда путешествуешь по холоду, под дождем. Конечно, если бы отец остался жив, матери не за чем было бы уезжать из Сиона. Но никогда нельзя знать, не отступит ли тот, кого любишь, перед испытанием. - Но ведь твоей матери пришлось все-таки перенести смерть твое- го отца? Я не о том… Нет, я думал о повседневной жизни. Дети прекрасно чувствуют, когда у родителей что-то не ладится. Например, я сразу понял, что, когда мы переехали сюда, мама уже начала жалеть о своем Сен-Прива. Даже говорить об этом неприятно, но именно с тех пор я сделал выбор между отцом и матерью...

- Я думал, что все помню, так нет, в памяти есть провалы. Мы приехали до зари, и, однако, я проспал всю эту ночь, так и не увидев рассвета. Что мы делали в этот пропавший для меня день? Не помню, может, я тут же заснул и проснулся только вечером, зимой ведь ночь начинается рано. …Матильда долго разглядывала комнату, не важно, было это в тот вечер или не в тот. Впервые в Жизни она глотнула затхлый воздух гостиницы. Я спал на одной постели с отцом. Прижался к нему. Ночь выда- лась ледяная, и даже сквозь шторы пробивался багрянец неба… Матильда хотела закрыть ставни, но ставен не оказалось, были только простые шторы из кретона с наивным узором - огромными красными розами...

Белка перебежала тропинку, вскарабкалась на сосну. Еще долго искали они взглядом маленький комок рыжей шерсти, но белка уже исчезла. На фоне неба верхушка потревоженной сосны раскачивалась, как пальма. Лоран сказал тогда Франс-Элизабет: - А знаешь, у нас тоже сосны есть. Целые леса. Почему ты говоришь «у нас»? У нас - это здесь. Оба замолчали. Их мысли были тоже дымкой, грезой юности, еще иечеткой, но залитой веселым светом. Франс не желала, чтобы он возвращался на этот неведомый ей Юг. по- Все-таки, - проговорила она,- мне хотелось бы как-нибудь по- глядеть на твой край. Высоко над ними ветер баюкал пальмовые ветви сосны...

Сверчки трещали в траве, крохотные бабочки гонялись друг за другом между прибрежных цветов. Тяжелая металлическая калитка протяжно заскрипела на петлях и захлопнулась. Ограда вздрогнула, зазвенела, как гонг, в этом уголке вечного покоя. Сторожа не было. - Вот здесь. Рядом с могилами двух солдат. Две коричнево-зеленые каски, водруженные на верхушке двух крестов. Лоран не понизил голоса. Да и к чему? Зной поглощал все, все было мирно под солнцем, которое жгло даже в тени. - Вот здесь, Қлэр, здесь… Его похоронили в такой же солнечный день. Мне было тринадцать, а ему немного больше тридцати. Он лежит здесь рядом с двумя своими ровесниками...