Алёшка Емельянов

Цветущее имя - цветок неподдельный с кудрявой, разумной, святой головой, судьбой лепестковой, живою и цельной, почти запредельной, но очень простой. Мужицкие брови, слегка удивляясь, и клети бород, и оглобли усов игриво следят, до нутра наслаждаясь, и в них зарождаются страсть иль любовь...

Жемчужноволосая Жемчужноволосая, чудная фея, как зимняя ива под пухом снегов, глазурью из наста, морозной затеей и чутким приглядом славянских богов. Она - заглядение и благолепье с десятком хорошеств от влас и до пят, какие сиять будут все десятилетья, как будто в музее картина и клад...

Ты - факел, вошедший в просторную тьму, согрев, озарив, оттенив общий танец, рассеяла общество, как кутерьму, затмив искры юных и взрослых красавиц. Нарядная Золушка, гостья, звезда, бенгальский салют среди свечек и люстр вдруг остановила все-все поезда, как взрыв светофора в пылающих чувствах...

Взору представился облик красивый, вид утончённый и титульный стан статуей иль эталоном, иль дивом, вазой из южных, неведомых стран. Факт упущенья певцов и поэтов - то, что сей образ ещё не воспет! Ива волос под узор эполеты аркой касается плеч, как шербет. Муза явилась в скупую реальность в угольных тканях от шеи до пят, плотно прильнувших, открывших всю тайность ради мужских, распалённых услад. Чёрная стройность славянской принцессы, тихой, кофейноволосой звезды и каревласо-точёного веса очень похожа на страстность грозы...

Мне улица - дом, что ломает и кормит, что старит мою чёрно-белость и мозг. За годы я понял, изведав все нормы, что самое страшное в жизни - мороз. Взирая на лампочки и батареи, на вкусности, сытость, довольность чужих, скулю у витрин магазинов-музеев, завидую кошкам в домах городских. Матёрые псы и их верные шавки сидят во дворах ресторанов, кафе, где повар огромный, котлетой почавкав, бросает объедки, остатки конфет. А я разукрашен горелою пылью, обут в снег, солёный песок или шлак, измучен совсем никудышною былью, истерзан нуждою в еде, как босяк...