КРАСОТА В МЕЛОЧАХ

Элеонора Генриховна была абсолютно, непоколебимо уверена: мир вращается исключительно благодаря ее невидимым, но крепким нитям. Она считала себя непревзойденным стратегом, женщиной, чья хитрость и житейская мудрость возвышали ее над жалкой, суетливой толпой. Спускаться с этих выдуманных небес на землю ей было крайне тяжело — там, внизу, обитали обычные люди с их примитивными чувствами, грязной обувью и отсутствием вкуса. К этой категории «обычных» она без колебаний отнесла и Алису. Алиса появилась в жизни ее единственного сына Максима год назад...

Звонок в дверь раздался ровно в семь утра в субботу. Резкий, настойчивый, словно за дверью стояла пожарная бригада или, по меньшей мере, наряд полиции. Я с трудом разлепила глаза. Мой муж Паша только глубже зарылся в подушку и недовольно проворчал что-то нечленораздельное. Я накинула халат и, шлепая босыми ногами по паркету, поплелась в прихожую. Посмотрела в глазок и тяжело вздохнула. Это была не полиция и не пожарные. Это было стихийное бедствие куда более разрушительного масштаба. На пороге стояла моя золовка Рита...

Дождь хлестал по стеклам с таким остервенением, словно пытался смыть с этого города все его грехи. Я сидела на кухне, обхватив озябшими пальцами чашку с давно остывшим чаем, и слушала, как за стеной, в комнате, которую мы с любовью обставляли всего год назад, бьется посуда и звучат пронзительные, истеричные крики. — Ты не имеешь права! Ты мне никто! Никто! — визжала Карина, срываясь на ультразвук. Потом послышался глухой мужской голос — голос моего мужа, Андрея, который в очередной раз пытался ее успокоить, уговорить, задобрить...

Скрежет ключа в замке отозвался в груди Марины тупой, привычной болью. Она замерла на пороге, прислушиваясь к звукам, которые за три месяца стали для неё чужими. В квартире, где каждый сантиметр паркета был выверен её шагами, а цвет стен подбирался под оттенок её любимых утренних чашек, теперь звучали чужие голоса. Смех. Легкий, звенящий, совершенно неуместный в этом доме, пропахшем её слезами и несбывшимися надеждами. — Нет, Вадим, ты только посмотри! — донеслось из глубины коридора. — Сюда просится что-то более...

Дождь за огромными панорамными окнами пентхауса беззвучно скользил по стеклу, искажая огни вечерней Москвы. В этой квартире, стоившей как небольшой самолет, всегда было слишком тихо. Здесь пахло дорогим парфюмом Максима, свежей типографской краской от непрочитанных журналов и... одиночеством. Мы жили вместе уже год. Точнее, мы «сосуществовали» в рамках взаимовыгодного соглашения. Максим Воронцов, генеральный директор крупной строительной корпорации, нуждался в идеальной спутнице. Ему нужен был статус, стабильный имидж в глазах консервативных инвесторов и отсутствие лишних вопросов от прессы...

Осенний ветер безжалостно швырял в лицо мелкую ледяную крошку, когда я торопливо шла от супермаркета к нашему дому. Ручки тяжелых пластиковых пакетов больно врезались в пальцы, но я почти не замечала этого. В голове крутилась только одна мысль: я освободилась на целых два часа раньше. Обычно по субботам мой муж Максим уезжал в автосервис или на встречи с клиентами, а к нам приезжала «помогать» его мама, Лариса Ивановна. Слово «помогать» в нашей семье давно приобрело горький, ироничный оттенок. Я...

— Я встретил другую. Я достоин лучшей жизни, поэтому мы разводимся, — бросил он. Слова упали между ними, как тяжелые, холодные камни. Игорь стоял посреди гостиной, картинно скрестив руки на груди. На нем был его лучший кашемировый свитер — тот самый, который она подарила ему на прошлый Новый год, выискивая нужный оттенок графитового серого по всем бутикам города. Его подбородок был гордо вздернут, глаза сужены в ожидании бури: слез, истерики, битья посуды, умоляющих криков «Не бросай меня, как я без тебя!»...

Я всегда считала наш с Вадимом брак если не идеальным, то, по крайней мере, стабильным и надежным. За двенадцать лет совместной жизни мы прошли через многое: съемные углы на окраинах, безденежье первых лет его карьеры, мои бессонные ночи, когда я писала за него отчеты, чтобы он мог выспаться перед важным совещанием. Мы были командой. По крайней мере, именно так я убеждала себя каждый вечер, глядя на его уставшее, но такое родное лицо, когда он возвращался с очередной «поздней встречи с инвесторами»...

Запах чужих духов — это всегда банально. Слишком сладкий, с приторными нотами ванили и пачули, он въелся в воротник рубашки Игоря, словно клеймо. Я стояла в нашей идеальной ванной, отделанной итальянским керамогранитом (за который мы будем платить еще два с половиной года), держала эту рубашку в руках и не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, свинцовой усталости. В женских романах героини в такие моменты бьют посуду, кричат, сползают по стене, заламывая руки, и заливаются горючими слезами....

Хрусталь звенел тонко, чисто и почти жалобно. В огромной гостиной загородного дома, залитой теплым янтарным светом дизайнерских люстр, этот звук терялся в раскатах сытого, самодовольного мужского смеха и жеманного женского хихиканья. Я сидела во главе стола, по правую руку от своего мужа, и чувствовала, как на мне медленно, словно ледяной панцирь, застывает улыбка. Мое лицо, казалось, превратилось в фарфоровую маску — безупречную, дорогую, но совершенно неживую. На мне было платье цвета спелой вишни, которое Вадим выбрал сам...

Звук поворачивающегося в замке ключа всегда отдавался в моей груди глухим, тревожным ударом. Это был не щелчок, предвещающий возвращение любимого мужа с работы, а резкий, хозяйский скрежет металла. У Паши была привычка звонить в дверь, даже имея ключи, чтобы не пугать нас с пятилетней Сонечкой. Но этот звук означал только одно: пришла она. Мария Петровна. Моя свекровь. Я замерла посреди кухни с кухонным полотенцем в руках. На плите тихо булькал бульон, в духовке томилась шарлотка — я планировала тихий, уютный семейный вечер...

Наперекор соседке, я всё-таки возвела этот забор. Глухой. Двухметровый. Из плотного, пропитанного специальным составом дерева цвета горького шоколада. Он пах смолой, свежей стружкой и — самое главное — моей личной свободой. А ведь когда я только покупала этот уютный домик с мезонином в тихом подмосковном поселке, я мечтала о совершенно ином. Мне грезились живые изгороди, переплетающиеся ветви сирени, открытые пространства и добрососедские улыбки через низкий штакетник. Я бежала из пыльного, душного...