Anastasiia Lats / будни писателя

Еду в поезде. Смотрю на свое отражение в стекле, за которым темень лесов периферии и редкие белые фонари. И выдумываю. Чью-то чужую жизнь. Я выдумываю высокие сосны и белые махровые халаты. Смесь кардкаде с фруктовым ройбушем и мятой. Прохладный запах вечера в лесу. Мягкий свет, отделка комнат из благородного дерева. Огромная белоснежная кровать, на которую падаешь, а она хрустит простынью. Выдумываю стеклянные двери во всю стену — выход наружу. Там горячий бассейн, подсвечивает неровным голубым цветом лица...

Помню, 2 года назад я стояла посреди Ленинградского вокзала и запоминала мгновение. Тогда мне казалось, что я больше сюда не вернусь. Я бежала из города, из страны, которые меня душили. Потом я делами возвращалась обратно тем же поездом. И чувство черной тоски, печали, беспомощности, желание прыгнуть из уходящего вагона впечаталось в моё подсознание настолько, что и по сей день "Балтийский экспресс" — синоним к слову "тоска". Поезда — это долго. Поезда — это душно и часто надоедливые соседи. Уж не знаю, кто там говорил о дорожной романтике, но он явно псих...

I'm good i'm good i'm great Зона ожидания Как удивительно сбывается то, чего совсем не ждешь, а иногда и не мечтаешь даже. Солнце пробивалось через очки на периферию, американо учащало сердцебиение, попутно возобновляя желание жить. Рабочая почта не сулила разбираться со встречами и предложениями, а я — лишь томно и устало вздыхала, краем уха ловя комплименты в адрес "мадемуазел!" За июньскую неделю в северной Германии кожа лица и нижних конечностей успела приобрести оттенок молочного шоколада (обязательно с пометкой "био"), выделяя еще сильнее синие глаза на посмуглевшем фоне...

Не потому, что мне было не с кем пойти, не потому, что я социопат, не потому что мне было грустно. Просто сегодня вечером я понял, что должен прийти сюда один. Я не взял даже телефона, положил в карман штанов только отполовиненную пачку marlborro, а зажигалка в таких местах найдётся всегда. Тлел вечерний майский воздух. Он был такой, что хотелось набрать концентрат в стерильный шприц и ширнуться. Он пах цветами, чем-то жженым и надвигающейся апатичной жарой. Солнца уже давно не было видно, а я шёл пешком по брусчатке старого города и зачем-то нацепил на нос тёмные очки...

Биты Тайсоном били по перепонкам, светомузыка слепила, толпа пьяных разгоряченных и почти неизменно красивых молодых тел сливалась в единую субстанцию, подобную морской волне. Я ловила его взгляд на себе в самых неожиданных местах, обернусь — стоит. Секунда — и нет уже. Казалось, как бы затёрто, аки бабулин свитер, это не звучало, будто вокруг нас — нет никого. И если кто-то попадёт в пространство между нашими взглядами — сгорит дотла. Так искрило неистово. Я просто танцевала, а он — просто стоял и смотрел...

Французскую речь темнокожего бельгийца прервали гудки. Очередные. Она уже сбилась, которые по счёту. Один-второй-третий-алгебраическая прогрессия. Затем короткие и прерывание связи. И снова бельгиец со своим "qui est le prochain?" Она с нотой раздражения отложила телефон и начала пальцами нервно теребить каёмку кофейной чашки. Американо на дне уже остыл, оставив на стенках лишь коричневатый след напоминаний о себе. В заведении играла своя музыка — что-то слащаво-ненапряжное, такое smooth и до скрежета европейское...

Я вдыхал запах твоей шеи так жадно и жалел, что нельзя забрать его с собой в медицинской колбе. Колол щетиной твоё лицо, а ты улыбалась и жмурила глаза. Пять минут. Пожалуйста, ещё пять. Такси подъехало. Я целую тебя в исступлении, будто с запасом на целую вечность вперед и сжимаю до хруста. ведь мне так хотелось пальцами запомнить тебя всю до мелочей. Чтобы вспоминать вечерами. Ночами, днями. Всегда. Да кого я обманываю? Я уже вспоминаю, в эту минуту Говорю что буду скучать, но, по правде, не переставал ни на минуту...

Сядь, пожалуйста. Давай помолчим — Не для пафосного словца будет сказано. Сижку? Брось. Слишком сильно кумарит дым. И без этого туго у нас с пониманием. Мы не праздник. Мы — похмелье и пепелище слов, В топку ссор так отчаянно брошенных. Ты не мальчик с Литейного. Я — не девочка чьих-то снов. Раньше, может быть, — да. Но не больше. Что ты хочешь услышать? Нам ведь не о чем говорить. Всё давным-давно уже сказано. Хочешь знать, не жалею ли? Нет, ни капли. Ни о годе из четырех, что мы связаны Были...

Если бы у меня была суперспособность, я бы хотела уметь открывать человеческие сердца и кричать в них: "Всё, что испытываете - абсолютно нормально! Любое чувство имеет право на существование!" Нам с детства говорили: "нельзя злиться, нельзя обижаться, нельзя ругаться". По факту таким образом подавлялись наши естественные выражения эмоций. Посмотрите на детей — им плевать, что говорить. Они могут кричать и выражать свои переживания в любой манере и не чувствовать за это угрызений совести. Это мы, взрослые, куда более зажаты...

Вброд уже нам эту реку не перейти, Захлебнуться под тиной и руку совсем отпустить. И ты можешь смело к черту пойти — Может он тебя когда-то научит любить. Уходя, не трать праздных слов к столу. Мне плевать, я на сердце своем закрыла засов. Нет, не плачу, я попросту не могу; Я кормлю своими надеждами уличных псов. Знал бы ты, чего мне стоил успех, Сколько боли скрывают в себе тонны глянца, И какая на самом деле цена за смех, Что звучит изнутри, и в котором не разобраться. Сколько стоит иллюзия? Ты проверял? За предательство выложить можно немало...

Мы сбегаем на Майорку, встаём в 6 утра и едем в горы, еще спящие под пуховым одеялом из облаков и тумана. Читаем книги про "всё будет хорошо" и "мы сильнее и лучше всего этого". Бороздим ночами улицы Тбилиси, занимаемся растяжкой и духовными практиками. Запираемся неделями в чужой квартире и полном одиночестве, выключаем телефон в чужой стране и не выходим на улицу. Учимся медитировать, красить губы, злиться, прощать. Думаем, что всё уже потеряно и утраченные бальзаковские иллюзии никогда не позволят...

Заметка, написанная в тёмное время, с б ы л а с ь // Я пережила много горя и предательства в своей жизни, но когда он обнимал меня, укутанную в одеяло и говорил: "Я с тобой. Больше ничего не бойся" — я верила ему. И весь мир таял, будто кокосовое масло на тёплой ладони. ⠀ Больше не имели значения контакты, записанные уменьшительно-ласкательными, которые я обнаружила в день свадьбы. Голые фотографии бывших на заставке лаптопа. Скрытая папка с этими же фотографиями под названием "Та, чьё имя нельзя произносить вслух"...