По ту сторону бытия

.Рассвет пришёл не как обещание, а как избавление. Серое небо медленно окрасилось в бледно-розовый цвет, туман над кладбищем начал рассеиваться, обнажая покосившиеся кресты и заросшие могилы. Воздух, ещё вчера пропитанный запахом гнили и страха, теперь пах свежестью, росой и далёким дымом из печных труб. Иван стоял на краю кладбища, опираясь на кол, как на посох. В груди всё ещё колотилось — не от усталости, а от эха. Эха матери. Её голоса. Её взгляда. Он знал: это был стригой. Но часть его — та, что осталась ребёнком, — всё ещё верила, что это было прощание...

Следующая неделя прошла в тишине. Не в той тревожной тишине, что предвещает бурю, а в тёплой, почти домашней — словно сама земля решила дать Ивану передышку после посвящения. Он вставал с рассветом, пил чай с Шариком на крыльце, чинил забор, читал книги из сундука, гулял с Алёной по вечерам. Казалось, даже нечисть затаилась — ни шёпота в лесу, ни запаха гнили, ни тревожных снов. Иван задумался: может, пора вернуться в мир? — Поехали в город, — предложил он однажды Алёне. — Просто погуляем. Сходим в кино...

Иван вышел из леса навстречу утреннему солнцу. Ночь, полная страхов, видений и внутренней борьбы, осталась позади. Он шёл медленно, но уверенно, с прямой спиной и спокойным взглядом. В карманах — артефакты испытаний: осиновый лист, ветка, камень молчания, клок шерсти Шарика, горсть земли, обломок цепи, кость с символом отпущенного скипетра… и пустота десятого испытания, которая не оставила следа, но изменила всё. Шарик бежал рядом, не издавая ни звука. Его глаза, обычно полные игривости, теперь смотрели на хозяина с новым — почтением...

С момента переезда Ивана в деревню прошёл год. Не просто год — целая эпоха. За это время он изменился до неузнаваемости. Офисный работник, архитектор, стал кем-то другим — тихим, собранным, с глазами, в которых читалась не просто усталость, а опыт. Он научился слушать лес, чувствовать приближение тьмы, различать запах нечисти среди ароматов хвои и росы. Нечисть, к счастью, проявляла себя редко. Казалось, сама природа затаилась в ожидании чего-то. Степан называл это «затишьем перед бурей», и его тревога передавалась Ивану, как лихорадка...

В самой глуши, где узкие лесные тропы терялись в высокой траве, а воздух пропитан тяжестью болотного аромата, лежал омут — глубокий и холодный, словно дыра в самом сердце земли. Его вода, черная и вязкая, прятала тайны, которые никто из деревенских не решался разгадать. Говорили, что там, на самом дне, в непроглядной темноте, обитал водяной — древний хозяин омута. Мельники, чьи водяные колеса крутились рядом с этой зловещей трясиной, знали: чтобы работать спокойно, нужно задобрить водяного. Кто принесет ему козу, петуха или даже рябую курицу — тот может не бояться, что колесо остановится...