Андрей Адайкин

Харитонов Майское солнце медленно откатывалось на запад. Редкие облака степенно и ровно плыли, гонимые лёгким ветром. Тишь да покой. Перед вечерней службой в Петропавловской церкви коллежский асессор Иван Петрович Харитонов совершал променад. Он надевал мундир, начищал до блеска ботинки и распахивал входную дверь резной тростью с грохотом и напускным величием. Спускаясь по парадной лестнице маменькиного большого дома, Иван Петрович осматривался будто полководец, надеясь усмотреть среди снующих провинциального Н-ска горожан тайных льстецов и воздыхателей. Впустую проведя несколько минут, он хмыкал в свои жиденькие усы, чванливо вытирал лысину и рот французским носовым платком, который всегда носил с собою и шёл к Клязьме. На набережной  рядом с пристанью было людно – ждали пароход. Чемоданы, саквояжи и прочая кладь громоздились вдоль парапетов, создавая неудобства гуляющим, которые постоянно спотыкаясь, чертыхались и выговаривали отъезжающим. Иван Петрович медленно проходил мимо, наигранно качал головой и усмехался, пытаясь привлечь внимание. Его меркантильных поползновений никто не замечал и он, где-то в глубинах души немного посетовав, решил пройти к обители. Харитонов пребывал в прекрасном настроении: около часа назад он откушал куриный суп с домашней лапшой, тушёную в печи свинину с гречневой кашей, пирог с севрюгой и луком и всё это изобилие было сдобрено кружкой тёмного хлебного кваса. После чревоугодия Иван Петрович едва поднялся, сыто причмокнул, продолжительно отрыгнул и позвал маменьку, которая вынесла ему одежду на выход.  Маменька, Софья Николаевна, богатая вдова слыла мизантропкой, но в сыне души не чаяла. Отпрыск, поздний ребёнок для старой генеральши был смыслом жизни и утехой. Она выполняла любой каприз дитяти и соответственно люто гнобила прислугу. Софья Николаевна мирилась с ущербностью и никчёмностью сына, потому что любила беззаветно и преданно. Наследник пользовался всеми преимуществами положения и насыщал своё бренное тело всеми грехами, которые мог себе позволить. У молодых девиц он вызывал отвращение, но это не уязвляло его самолюбие, поскольку во главу угла и на службе и дома Харитонов ставил себя. Молодой упитанный дворянин звёзд с неба не хватал, был до невозможности глуп, мелочен, а потому его тщеславие выливалось из него как из бутылки, подобно забродившей браге. Даже старшие по чину обходили его стороной и старались не давать ему важных поручений. Харитонов брал со стола бумаги, которые начальство не боялось утерять или испортить и целый день что-то в этих бумагах вычитывал, вертел и мял их потными руками, то охая, то угукая, потом что-то помечал карандашом и наконец укладывал документы в стопочку аккуратно на краю стола. Иногда он казался себе великаном, которого все любят и чтут, иногда учёным человеком, без подписи которого ни один трактат не имел силы. А однажды Харитонов представил себя германским канцлером и от гордыни едва не задохнулся. Раздувая щёки и пыхтя как курьерский паровоз, Иван Петрович со скрипом и стоном добрёл до храма, поднял голову, посмотрел на купол, на крест, перекрестился, глубоко вздохнул и вдруг как-то осел, рухнул в пыль, перевернулся на спину и закрыл глаза. Местный фельдшер констатировал паралич.