Ангел устал

Вот я скольжу на блестящей доске Вот я лежу на горячем песке Вот я холодную водочку пью Вот сочиняю Вот мастерю Вот на картине плывущий баркас Вот на странице летящий пегас Вот моя жертва - дар алтарю Вот я играю Вот я пою Вот зимний сад где тропок не счесть Вот серенада с названием "Есть" Знак зодиака - Привет кораблю Свет невечерний который люблю

Вторник День тридцать шестой. Сегодня на Фейсбуке я прочёл заметку, которая меня зацепила. Знаете же, как это бывает? Ты что-то читаешь, слушаешь или смотришь и вдруг… возникает это пресловутое "вдруг". Словно вспышка или тёплая волна под сердцем, и такое чувство, будто ты дома, и вокруг самые близкие люди. Почему оно возникает? Потому, что художник, в широком смысле этого слова, говорит о сокровенном, невысказанном мною или вообще о невыразимом, но в то же время знакомом и родном. Если же человек жаждет этого и не находит источника, который бы утолил эту жажду, велика вероятность того, что он сам сделает что-то небывалое и невиданное до него* или, лучше сказать, хорошо забытое, ведь это сокровенное знание красоты принадлежит всем.** Меня восхитила история создания Робертом Стивенсоном романа "Остров сокровищ". Писателю было 32 года, он тяжело болел туберкулёзом и понимал, что ему отмерено не так много времени. Находясь на излечении в одном из швейцарских санаториев, дабы развлечь хандрящего мальчика, он решил написать пиратскую историю. Триггером для неё послужил рисунок вымышленной карты острова. Сделав на ней надлежащие условные знаки, он отметил крестом место, где спрятан клад — так появился на свет "Остров сокровищ". Стивенсон работал быстро и закончил роман за пятнадцать дней. Из-под его пера выходила по одной главе в день, которые он читал вслух, развлекая подростка. Роман вышел наполненным образами, которые живут до сих пор: одноногие пираты, попугаи, чёрный флаг, карта сокровищ. Легендарный писатель впустил в этот мир дух приключений, тот самый дух авантюризма, по которому тосковал герой совсем другой истории. Коварный, но обаятельный Джон Сильвер дал нам знать, что зло порой не выглядит страшно. Роберт Стивенсон прожил короткую жизнь и оставил яркий след: он показал, что даже болезнь может стать союзником, а сила воображения способна соперничать с коротким сроком времени, если он тебе отмерян. _ *Я постепенно пришел к тому, что хотел услышать определенную музыку и определенные тексты. Но так как их в реальности не нашлось, я был обязан создать их сам. «Егор Летов. Я не верю в анархию» (Сборник статей) стр. 134 **Да какая разница — кто сочинил! Я уверен, что это и не Маркес сочинил. Все это и до него было. Вообще — ВСЕ ВСЕГДА БЫЛО И БУДЕТ — это ЗНАНИЕ. Оно кругом. [...] это очень здорово — взять и привнести что-то неожиданное и новое, красивое — в то, что уже… Это как взять и достать с чердака старую игрушку, сдуть с нее пыль, подмигнуть, оживить — и да будет Праздник! 200 ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА (Интервью с Егором Летовым)

Суббота День тридцать третий Окончание Кто-то не выдерживает и спрашивает у неё: — Можно в курилку? — Нет — резко отрезает мегера, встаёт, достаёт сигарету и идёт в пустующее заведение сама, заполняет лёгкие дымом, выходит и, глядя прямо перед собой, бросает ждущим немного в стороне: — Идите курите! Все послушно заходят в окутанное сизым дымом помещение. А у короля шизиков вдруг сдают нервы. — Ты какого х... себя так ведёшь?! — орёт он не своим голосом. — Я тебя сейчас прямо здесь раскатаю! — Я тебе раскатаю — на вязки ляжешь! — кричит в ответ мучительница. Далее, как говорится в известном фильме, «следует непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений». Больные, в том числе курящие, мигом разбегаются по палатам, предчувствуя нешуточную битву. И действительно, слышно, как король роняет стулья и столы, какие-то другие предметы, а фрекен Бок отвечает на это благим матом. Таким образом, бой длится какое-то время. Наконец, наша сказочная дура теряет всяческое терпение и бежит вызывать санитаров. Король мигом приходит в себя и кричит ей совсем другим тоном: — Зина! Зиночка! Не надо! Остановись! Та добегает до двери, но понимает, что не взяла с собой ключ. Король начинает умолять. Стальная мадам непреклонна. Король удерживает её силой, та свирепеет ещё больше, вырывается и, уже с ключом, рысью скачет к двери, а он следует за ней. Тут она внезапно останавливается, и самодержец врезается в неё, чуть не сбивая с ног. — Если ты с...а, будешь продолжать — точно ляжешь на вязки! Ты это понял?! — Понял, — смиренно отвечает король. Бой окончен. Fini la comédie. Можно теперь отдохнуть. С торжествующим видом фрекен Бок проходит на свой пост и снова начинает вырезать снежинки.

Пятница. День тридцать второй. «Фрекен Бок оказалась суровой пожилой дамой высокого роста, грузной, да к тому же весьма решительной и в мнениях, и в действиях». Астрид Линдгрен «Карлсон, который живёт на крыше, опять прилетел». Фрекен Бок вырезает снежинки из мелованной бумаги. Она победила короля местной мафии. Можно теперь отдохнуть. Я не знаю, каким макаром её сюда занесло из сказочной Швеции, но, ребята, ей-Богу — это она. Во-первых, идеальное портретное сходство, во-вторых, характер... С характером сложнее, но сейчас я всё объясню. Говорят, что когда-то на московских подмостках шёл спектакль под названием «Подлинная история фрекен Бок». Эта постановка — интересный эксперимент, своего рода исповедь безумно одинокой и довольно живой женщины о прошедших днях. Из него становится понятно, почему «домомучительница» Малыша обожает плюшки, как безумная, звонит в ванной по душевому распылителю и терпеть не может приведений. Фрекен Бок изображена доброй, милой, заботливой чудачкой, которая верит в мечту и, как и Карлсон, тоже не прочь немного пошалить. Вообще, приём отдавать главные роли в пьесе персонажам заднего плана, взятым из классических произведений, — не новый, но очень полезный. И часто это перерастает в настоящие драматические шедевры. Наша «психическая домомучительница» так же разительно отличается от театральной, как та, в свою очередь, отличается от мультяшной, а мультяшная — от классической. Она похожа на слетевшую с катушек базарную торговку, за каким-то лешим оставившую своё дельце и устроившуюся санитаркой в первое отделение дома сумасшедших. Утро. Завтрак. В трапезной царит ор и сумятица. Фрекен Бок кроет матом направо и налево тех, кто поперхнулся, тех, кому не досталось чая, тех, кто медленно проходит на свои места, и вообще всех, кто, с её точки зрения, нарушает порядок. И тут случается катастрофа: один из больных, сидящих в надзорке, немощнóй старик, постоянно опаздывающий по своим делам в туалет, встаёт, достаëт из широких штанин не паспорт, а сами знаете что, и мочится прямо на пол. Наша мегера, подскакивая к нему, поднимает такой крик, сопровождаемый тумаками, что, кажется, дрожат стёкла, а её глаголы и прилагательные слышны в соседнем отделении. Наоравшись, она «принимает меры»: курилку закрывают на два часа, посещать её в это время позволено только мафии. Время до обеда ползёт медленно, постоянно раздаются зычные возгласы домомучительницы, но большинство насельников отделения находятся здесь не впервые или лежат очень долго, поэтому как-то свыклись с такой атмосферой. После обеда фрекен Бок командует: — Все курить и в люлю! Тихий час! Далее события разворачиваются подобно снежному кому. Курильщики, по обычаю в три часа, собираются возле заведения, ожидая команды «перекур», но их ждëт неприятный сюрприз. — Вы чего?! Совсем о...ели?! — интересуется свирепая санитарка. — Тихий час до четырёх — тычет она в расписание на двери, которое по неизвестной причине не снимают, ведь отделение давно живёт по-другому. — Разошлись по палатам! И вот, в 16:00, все снова ждут команды. Фрекен Бок сидит и вырезает снежинки. Продолжение следует.

Среда. Тридцатый день. И вот представьте себе семинарскую аудиторию — теперь уж не помню, какого курса. Будущие пастыри напряжённо сидят, ожидая опроса. Наш наставник, выдав новую тему, не торопливо расхаживает по классу и поучает нас своим шикарным басом: "Бра-атья, ну что вы как маленькие? Материал нужно не чита-а-ать, а учи-и-ть." Он останавливается возле студента, прикорнувшего за партой, положив голову на скрещённые руки. Видимо, задремал бедолага крепко — полуночные чаепития были в чести у большинства воспитанников бурсы. "Иванов, басит преподаватель патрологии, - как умер Арий? Тот резко проснувшись, встаёт из-за парты, но глаза его ещё где-то в мире грёз. "Повторите вопрос, батюшка, я не расслышал" — просит Иванов слегка осипшим голосом. Некоторым уже смешно, потому что «патролог» наш стоит прямо у его парты. "Как умер А-а-арий?" — повторяет отец, внимая просьбе студента. Тот молчит, ища взглядом спасительной подсказки у своих товарищей. Но все знают — это строжайшее табу. "Иванов, ты читал или учил?" "Учил, батюшка" — знает правильный ответ Иванов. И всё ещё надеется на чудо. Ещё одна долгая пауза. И, наконец, семинарист с опрокинутым лицом начинает неуверенно лепетать: "Какумирарий... какаумирарий... какумирарий — это... такое понятие..." Дальше занятие было продолжать невозможно. Аудитория, включая о. А., смеялась до слёз. Бедняге Иванову ничего не оставалось, как присоединиться к общему хохоту. Теперь мне кажется, что это было сто лет назад или вообще в прошлой жизни. Отец А. постепенно отошёл от дел, наплодил кучу детей, подобрел. А судьба Иванова мне неизвестна.

Вторник День двадцать девятый. Был у нас в «духовке» старший дежурный — помощник проректора по воспитательной работе отец А. В его обязанности входило: распределение заданий и контроль за выполнением послушаний, а также исполнение бурсаками распорядка дня и, конечно же, применение мер взыскания к нарушителям дисциплины — замечание, устный или письменный выговор, строгий выговор, отчисление. Кроме того, он преподавал в бурсе патрологию — науку, которая изучает жизнь, творчество и богословие отцов и учителей Церкви. Отличался отче от коллег-преподавателей своей, доходящей до абсурда, строгостью и педантичностью, при этом не сразу было понятно: это сейчас серьёзно или стёб у него такой. К примеру, он мог подойти к студенту, сидящему на старой парте — такая стояла у нас почему-то у трапезной, предвинутая к стене — и спросить со строгим лицом, густым низким голосом: "Бра-ат, ты почему сидишь на столе? Любой стол — это престо-ол!" Или: "Бра-ат, ты почему так стоишь перед тра-апезой?" Ему отвечают: "А как, батюшка, надо?" "Вот та-а-ак!"— басит помощник проректора и складывает руки на груди крестообразно, как перед причастием. Впервые мы увидели его, держащегося за живот, согнувшегося в три погибели от смеха, при следующих обстоятельствах. Дело было опять же на трапезе, где по обычаю один из семинаристов читает жития Дмитрия Ростовского. Сведущие знают, что там много разных историй, где святых сжигают, распиливают пополам, топят, привязывая к ногам камни и так далее. И вот однажды, когда мы обедали, вышел действительно забавный случай: слушали что-то из смутного времени, и вдруг учинённый чтец, дойдя до определённого места, запнулся и замолчал. "Читай дальше, бра-ат!" — велит ему отец А. Тот молчит, видно, что смущается, лукаво улыбаясь при этом. Тогда батюшка направляет к нему свои стопы́, бурсак же, смекнув, что лучше продолжить, чем быть преданным поруганию, выдаёт: "...по прошествии короткого времени, бес в образе ляха*…" Студент не закончил фразы — трапезная содрогнулась от хохота, а наш строгий наставник резко повернул вспять, молнией метнувшись в камбуз, пытаясь скрыть свой гомерический хохот. Здесь требуется пояснить, что у одного из моих сокурсников была такая фамилия — Лях. К счастью, его почему-то не было за трапезой, к счастью, потому, что фамилией своей он жутко был недоволен. "Угораздило же…" — начинал ворчать он бывало, скорчив недовольную мину. Мы много раз пытались его урезонить, но он отказывался слушать любые доводы и после окончания учёбы, кстати, сменил мой однокурсник свою фамилию на более благозвучную. Чтение жития тогда так и не было закончено, а мы, от души насмеявшись, разбрелись по своим послушаниям. Но самый рофельный случай с участием нашего грозного батюшки вошёл в аналы семинарской истории под названием «Какумиарий». Отче преподавал вверенный ему предмет, не щадя ни живота бурсацкого, ни своего. Частенько студенты, и я в том числе, «оставались на осень», зубрили на каникулах несносную патрологию и сдавали экзамен в следующем учебном году. Коротко говоря, отец А. для нас был не преподаватель, а ужас, летящий на крыльях ночи. *поляк Продолжение следует...

Пятница День двадцать пятый. Саша сидел ногой качал Миша решал кроссворд Коля в голос истошно кричал Чтоб его не бросали за борт Так пролетали за веком век Летели за годом год Саша сидел ногой качал Миша решал кроссворд Петя тянул к с себе причал Вова по-волчьи выл Вася познал начало начал И Америку вновь открыл Так пролетали за веком век Летели за годом год Саша сидел ногой качал Миша решал кроссворд Федя знает броня крепка И танки наши быстры А Джон Томарыч ждëт - пождëт Явленье восьмой сестры Так пролетали за веком век Летели за годом год Саша сидел ногой качал Миша решал кроссворд