Всё как у людей

Позвонили во вторник, в девятом часу вечера. Егор делал уроки в своей комнате, я мыла посуду. Номер на экране был незнакомый – восьмёрка, потом девятка, потом цифры, которые я не стала разглядывать. Приложила телефон к уху. – Нина. Четыре секунды. Может, пять. Я стояла у раковины, и вода текла по тарелке на пальцы, а я не двигалась. Голос был тот же – низкий, с хрипотцой. Только теперь в нём появились паузы, будто человек взвешивает каждое слово, прежде чем отпустить его. Я нажала «сбросить». Потом поставила тарелку в сушилку, закрутила кран и посмотрела на экран...

Вот кухня пахнет варёной картошкой. Мне сорок четыре года, и я стою посреди этой кухни с тарелкой в руках, и мне некому поставить эту тарелку. Три дня назад мы похоронили Зинаиду Павловну. Свекровь. Мать Руслана. Бабушку нашего Кости. Женщину, которая прожила с нами двенадцать лет – и которую я, кажется, так и не узнала. Но обо всём по порядку. Она переехала к нам весной две тысячи четырнадцатого. Руслан позвонил с работы и сказал тихо, почти виновато: – Нелль, маме плохо одной. Отец умер год назад...

Четырнадцать тысяч двести рублей. Я смотрел на бумажку из пенсионного и пытался понять, как сорок лет моей жизни уместились в эту цифру. Кухня была маленькая – пять квадратных метров, и в ней помещался только стол, два табурета и холодильник, который гудел так, будто тоже возмущался. Я сел за стол, достал тетрадный лист в клетку и шариковую ручку. Стал считать. Сорок лет – это примерно четырнадцать тысяч шестьсот рабочих дней. По восемь часов – сто шестнадцать тысяч восемьсот часов. А теперь делим...

Я стояла у обрыва и смотрела, как река забирает лодку. Течение развернуло её боком, ударило о льдину, и лодка накренилась. Ещё секунда – и её затянуло под мутную рыжую воду. Я не побежала следом. Не закричала. Лодке было лет двадцать, не меньше, и последние пять она просто лежала кверху днищем у берега, обрастая мхом. Но всё равно стало пусто. Как будто река забрала не деревяшку, а что-то живое. Берег обвалился за ночь. Я услышала под утро глухой звук – как будто кто-то уронил мешок с землёй. Вышла на крыльцо, когда рассвело, и увидела: кромки больше нет...

Я стояла у почтового ящика и не могла открыть его. Не потому что замок заедал – хотя он заедал всегда. А потому что внутри лежал конверт с обратным адресом нотариальной конторы Ельцова, и мне вдруг стало страшно. Последний раз я получала оттуда бумаги восемь лет назад. Тогда одно слово из завещания отца – 'поровну' – разнесло нашу семью на четыре осколка. Я всё-таки открыла. Пальцы с жёлто-коричневыми кончиками – двадцать семь лет сортировки бумаги на почте – привычно подцепили конверт. Стандартный, белый, с логотипом...