Вот случайно наткнулся на очередной текст Ткачёва и не удержался — текст протоиерея Андрея Ткачёва построен на нескольких устойчивых подменах. . Подмена предмета критики Автор начинает с ответа на жалобу : «священники плохие, власть плохая, всё плохое» и сразу переводит разговор в другую плоскость: вы хотите, чтобы у вас служил Николай Чудотворец, а сами кто? Критика конкретного состояния клира (формализм, отсутствие пастырства, нравственные проблемы, бюрократия) подменяется обвинением в потребительском отношении к святости. Любой, кто указывает на проблему, автоматически оказывается в позиции «хочу чудо и чтобы в душу не лезли». Это классическая защита через смену темы. Вопрос «почему священник не учит, не обличает, не пасёт» превращается в вопрос «а ты сам достаточно свят, чтобы иметь святого священника?». 2. Ложная альтернатива Текст работает по схеме: либо вы принимаете нынешних грешных батюшек с благодарностью, либо вы — гордецы, которые в реальном столкновении со святостью взвыли бы и побежали писать доносы. Третьего не дано. Между ««терпеть посредственность»» и «требовать святого Николая» существует пространство нормального требования: чтобы священник хотя бы соответствовал своему чину, учил, служил внимательно, не торговал требами и не прятался за елейность. Это пространство текст закрывает. 3. Использование невозможного идеала как индульгенции «Представьте, что у вас служит Иоанн Кронштадтский или Михаил Архангел — вы бы взвыли». Логика здесь такая: раз вы не выдержали бы настоящего святого, значит, имеете то, что заслужили, и жаловаться неприлично. Это удобный ход. Он позволяет любое снижение планки объяснять «неготовностью народа», а не состоянием самой системы подготовки, отбора и контроля духовенства. Святость делается аргументом против требования элементарной добросовестности. 4. Передёргивание с пощёчиной Арию Упоминание «знаменитой пощёчины Арию» работает как намёк: настоящий святой может быть жёстким, а современный христианин этого не стерпит и назовёт изуверством. Здесь происходит смещение. Исторический эпизод (даже если принимать его буквально) касается защиты догмата в критический момент. В тексте он превращается в общий принцип «святость обязана быть жёсткой и неприятной», а любое недовольство жёсткостью автоматически объявляется признаком развращённости. Так оправдывается уже не догматическая твёрдость, а просто грубость или пастырская нечуткость. 5. Снятие ответственности с института Финальная формула: «святых к святым послали, а к вам — грешникам — грешников. И успокойтесь». Это звучит смиренно, но по сути снимает вопрос ответственности. Если священник плох — это потому, что вы грешники. Если епископ не исправляет — опять же, народ не готов. Церковь как институт, имеющий право и обязанность требовать от своих служителей соответствия, из уравнения почти исчезает. Остаётся только индивидуальная совесть мирянина, которой предлагают замолчать. 6. Риторический приём «ты сам кто?» Повторяющийся вопрос «а вы-то сами кто?» работает не как призыв к самопознанию, а как инструмент затыкания рта. Он хорош в личной душепопечительской беседе. В публичном тексте, отвечающем на критику состояния Церкви, он превращается в способ дискредитировать саму критику без разбора её содержания. — Та же подмена работает и в отношении мирской власти. Автор ставит в один ряд «священники плохие, власть плохая». Дальше предлагает представить, что главой государства стал бы князь Владимир или Андрей Боголюбский, и сразу делает вывод: вы бы взвыли. Критика конкретных решений, методов и результатов власти подменяется обвинением: вы мечтаете о святом правителе, а сами к такому не готовы. Недовольство существующим порядком переводится в плоскость личной неготовности к «настоящей» строгости. Пространство между требованием элементарной справедливости и мечтой о святом самодержце закрывается. Любая критика власти объявляется гордыней. Ответственность снова полностью перекладывается на «народ», который якобы не выдержит настоящего правителя. Текст защищает не только клир, но и любой существую
2 недели назад
