Mark Akkerman

2. Капитан ненавидит море! Там, где все происходит циклично, За судьбу в смертоносном споре Он всегда умирает лично Со своей путеводной з в е з д о й. И от циркуля бороздой Он подводит черту. Всем: и себе и Чёрту, и Богу, А в особенности - ему...

1. Море теперь разрезают не ласты. Но лезвие корабельного носа, Морю уже не подходит пластырь, Не успокаивает его папироса. В зубах усталого боцмана, И на фото в каюте тихой, Подальше от юнги, салаги и лоцмана, Прячется образ недавнего психа, Нынешнего философа...

Яна объяснила, что ничего не бывает просто так. Нагнувшись над лакированным письменным столом, она перехватила сигарету двумя пальцами и написала на листе адрес. Тогда я не знал, к кому собираюсь наведаться. Честно говоря, даже теперь не уверен, что знаю. Стояла майская жара, и сильный запах сиреневого цветенья щекотал ноздри. Добравшись до окраины на тридцать первом маршруте, я вышел на остановке и развернул сложенную вчетверо шпаргалку. Через синие клетки проступал блеклый кофейный обод, оставленный чашкой...

В детстве я очень любил молоко. Кажется, из него делалось самое вкусное: мороженое, сливки, сметана. Все это можно было смешать с сахаром и есть прямо из ложки, наслаждаясь шуршанием зубов по железу. Других сладостей мне, вроде как, было нельзя - родители не одобряли. Мо-ло-ко. Пить его чаще всего получалось в гостях у бабушки. Иногда она приносила стеклянные скользкие бутылки целой авоськой, выстраивая на подоконнике ровный радужный ряд. Её квартира была на Ленинградском проспекте. И всякий раз,...

– Ну и вонища, мать твою! Карету скорой кто-нибудь уже вызвал? – нога участкового ненароком задевает несколько пустых бутылок, и те с коротким стеклянным писком валятся на раскиданное по полу тряпьё. Я не сплю. Но никак не могу пошевелиться – до того допил, что не опускаются даже набухшие воспаленные веки. – Вызвали. Сейчас заберут. А он живой вообще? – Каждый деть, ведь одно и то же. Вот и езди по вызовам. В моём теле бунт. Мне отказывают легкие, решая подразнить кислородным голоданием. Может быть, сердце тоже среди предателей...

Мы называли её ненормальной. Детям так говорить не запрещали, а взрослые побаивались. Другой раз взглянешь на неё, и не по себе становится - любила наряжаться к «особенным» случаям. К дождям вешала себе на уши березовые сережки, а лохмотья свои листьями украшала. К свадьбам или радости чьей-то у неё всегда находилось что-то блестящее. Годились и фантики, и маленькие стёклышки. Она жила нелюдимо, не ставила никаких икон и не держала в доме скотины. Бывало, выйдет к нам и рассмеется, приговаривая, что всё будет ладно...