Илья Бутман

Маргарит Диози организовала в Бостоне специальные женские курсы. Ее ученицы, все абсолютные неудачницы, должны были научиться приспосабливаться к жизни. Благодаря своим настойчивости и таланту госпожа Диози творила со своими курсистками настоящие чудеса. Ее подопечные изменились даже внешне, в глазах у них появились блеск и уверенность, дамы научились держаться с достоинством и одеваться со вкусом. В значительной степени это происходило благодаря практическим заданиям, которые давала им Маргарет...

Вова Кузнецов не отличался в школе ни особым прилежанием к учебе, ни дисциплиной, а потому и не был любим преподавателями. А учительница математики вообще терпеть его не могла, и постоянно издевательски обещала поставить ему клизму. После школы Владимир Петрович поступил в медицинский институт и стал участковым врачом-терапевтом. И вот однажды на прием к нему пришла женщина, лицо которой показалось Кузнецову знакомым. Он посмотрел медицинскую карточку и убедился, да, это она, его бывшая учительница математики...

Борис ехал в автобусе и ему очень понравилась одна девушка. – Хотите я угадаю Вашу фамилию? – обратился он к ней. – Вы Анфиладакомнатова. – Правильно, – восхитилась девушка, – вы первый, кому удалось угадать мою фамилию. А я попробую угадать вашу. Вы – Малосизометов. – А вы просто волшебница! – воскликнул Борис. – Это действительно моя фамилия. Борис проводил Наташу домой. С тех пор они встречались каждый день. И постепенно полюбили друг друга. Но однажды Наташа сказала: – Прости, Борис, мне очень жаль тебе в этом признаваться, но моя фамилия вовсе не Анфиладакомнатова, а Петрова...

На завалинке Егор был человеком непьющим и смирным. Выпивал он лишь раз в неделю. По пятницам. После бани. Опустошив пол-литра, Егор вытирал губы ладонью и подзывал Марью. Избитая Марья стрелой вылетала из избы. Она сидела на завалинке, плакала и показывала бабам синяки под глазами. – Ну ничего, – успокаивали они ее, – раз бьет, значит любит. Однажды Егор получил премию, выпил посреди недели и ударил Марью. Марья изумилась и метнулась к календарю. Был еще только вторник. Возмущенная Марья огрела супруга скалкой и тот пулей вылетел из избы...

Виктор Петрович Лыбов считал, что в жизни ему очень не повезло. День его рождения приходился на Восьмое марта. Когда в этот день к Виктору Петровичу приходили гости, то они быстро забывали о виновнике торжества и провозглашали тосты за дам. Лыбов абсолютно ничего против женщин не имел, но предпочитал, чтобы в день рождения чествовали его, а не жену и, тем более, тещу. А на работе получалось совсем неудобно. Накануне праздника женщинам торжественно вручали подарки. Не забывали при этом и Лыбова. –...

Мама мечтала о норковой шубе, дочка – о большой красивой кукле, а сын – о двухколесном велосипеде. А папа мечтал о норковой шубе для мамы, о большой красивой кукле для дочки и о двухколесном велосипеде для сына. И вот однажды они все это получили. Только очень жалели папу, который себе ничего не купил. А зря. Ведь у них у всех осуществилось по одной мечте, а у папы сразу три. Шкатулка Уходя утром на работу, мама сказала Ире: – Доченька, видишь эту шкатулку? Так вот, ни за что её не открывай. Ни за злато, ни за серебро, ни за «Орбит» без сахара...

Тундриков допился до того, что у него в квартире поселился чертик. Однажды Тундриков пришел домой со своим приятелем Коло- ротовым. Они извлекли из карманов две бутылки вина и луковицу. И вдруг гость заметил чертика. Колоротов схватил бутылку, побледнел и затрясся, а лицо его покрылось малиновыми пятнами. – Да не бойся ты, он не пьющий, – сказал Тундриков. – Правда? – обрадовался Колоротов, сразу успокоился и начал разливать вино по стаканам. Матч Первая минута матча между нашим «Надфилем» и «Рубанком» противника...

ЭКЗАМЕН Валентин Сергеевич спросил: – Наташа, почему ты ешь суп ложкой? Это же положено делать вилкой! – Папа, ты ошибаешься, – удивилась дочка, – ведь бульон жидкий, и зачерпнуть его вилкой невозможно! Отец взял кусок хлеба и начал ложкой намазывать на него масло. – Папа, но ведь для этого используют нож! – Ты все перепутала, ведь ножом хлеб режут! Затем Валентин Сергеевич разложил сметану по двум блюдечкам. Одно из них он поставил перед дочкой, а второе – перед котенком. Наташа зачерпнула сметану ложечкой...

Андрей Панкратьев заработал где-то насморк и пошел к врачу. Врач попросила пациента раздеться по пояс и пнула его в грудь фонендоскопом. – Дышите, – сказала она. – А я что делаю? – проворчал Панкратьев. – Глубже дышите. Андрей набрал полные легкие воздуха и с шумом выдохнул его обратно. Врач укоризненно покачала головой. – Не дышите. – Совсем не дышать? – изумился Панкратьев. – Да что вы за человек такой? – рассердилась врач. – Как будто никогда раньше не лечились. Глаза врача и пациента на мгновение встретились, и Андрей тотчас же поверил в любовь с первого взгляда...

Зазвонил телефон. Двумитриев поднял трубку: – Алло, я вас слушаю. – Алло, – донеслось в ответ, – вы не могли бы немножечко помолчать? – Помолчать?! – изумился Двумитриев. – А зачем вы тогда звоните? – А у вас разве не бывает такого настроения, просто помолчать? Знаете, как в песне поется: «И каждый думал и молчал о чем-то о своем». – Ну а зачем вам молчать по телефону? – Все очень просто. Молчать в одиночестве, это все равно, что разговаривать с самим собой. – Но ведь… – Ну Господи, я вас очень прошу, помолчите, пожалуйста...

– Тебя кто-нибудь обидел? – спросила Нина Валерьевна плачущего мальчика. – Да, вот этот дяденька только что отобрал у меня деньги. Женщина тут же нанесла бандиту удар по затылку своей сумкой. А сумка была тяжелой, потому что в ней лежало: полкило сарделек, триста пятьдесят грамм колбасы, две пачки макарон, банка сметаны, буханка хлеба, триста грамм конфет, кусок хозяйственного мыла, банка кильки в томате и килограмм брюквы. От этого удара мужчина чуть не упал, но удержался, и его развернуло в сторону женщины...

Вы знали моего мужа? Нет? А я его знала. Он сбежал от меня к другой, и я от него ушла. Так он говорил мне: «Дорогая, любая женщина – мертвый штиль по сравнению с девятым валом твоего красноречия». Тогда я обижалась, и туман молчания окутывал меня плотнее, чем объятия влюбленных. Я говорила только: – Будь проклят дома, на улице и в гостях. Будь проклят лежа, стоя, сидя, на ходу и на бегу. Мое молчание ложилось на него тяжким грузом, как топор палача на шею приговоренного. Он надевал свою шляпу и торопился...