Ри Романова

Я лежу на своей кровати. Наелась конфет так, что тошнит. Будто никогда в жизни их больше не увижу. Типичное поведение никчемного человека. Это относится только ко мне конечно же, ведь другие заслуживают оправдания. Я не заслуживаю ничего. Удивительная способность моего ума одновременно желать чего-то так сильно, что буквально трясутся ноги, и считать себя при этом недостойной даже части желаемого, убивает меня. На огромной вечерней террасе ресторана с видом на горы, вкусной едой и компанией моей мамы, все о чем я могла думать: "Я не должна быть здесь". Знаете, это чувство, когда так хорошо и красиво, что хочется продлить момент навечно, и одновременно так плохо, от того, что ты не стоишь даже капли происходящего. Мне жаль, если знаете. Потому что вы наверняка понимаете, что значит быть человеком, который отчаяно хочет, чтобы кто-то его пожалел и при этом бежать от жалости, строить из себя нерушимую китайскую стену или отшучивается по любому поводу. Не потому что сильный, нет, а потому что ты не стоишь ни чужих  переживаний, ни утешений, даже незначительных не стоишь. Когда я хотела умереть, мне так нужно было, чтобы кто-то побыл рядом, взял меня за руку и успокоил. Но нежелание причинять неудобства взяло вверх. Оказавшись на черте, я позвонила папе, сбежала из квартиры, чтобы мама не видела этого и 2 часа провела наедине с телефонным звонком под проливным дождем, рыдая в трубку, но так ничего и не сказав. Стены моей комнаты увешаны фразами о том, что каждый человек ценен. Психолог говорит, что однажды я обязательно запишу себя в это конечное и неопределённое число всех нынеживущих и будущих. Чем яснее видишь своего врага, тем меньше у него сил. Умные дядечки говорят, что лучше писать депрессивные записки самой, чтобы твоим близким потом не пришлось читать что-то хорошее о тебе поскриптум. "Ого, что не все люди думали о том, чтобы прервать свое существование?" Надеюсь, что это так.

Мне одиннадцать и поздним вечером я боюсь возвращаться домой. В подъезде живут бывшие заключённые, валяются использованные шприцы и банки от пива, под дверями квартир время от времени валяются люди. Я подхожу к дому и закрываю глаза, думаю о том, что там пусто, но пустота, по правде говоря, пугает меня больше местных наркоманов. Глубоко дышу, зажмуриваюсь, прежде чем набрать код от домофона, словно собралась прыгнуть с вышки. Я забегаю в подъезд так быстро, что закладывает уши. Мне одиннадцать. Поздний вечер. В моей руке маленькая ладошка четырехлетнего брата. Мы идем домой. Все наши родственники давно  собрались за большим столом и мы боимся, что не успеем на торт. Брат звонко щебечет и размахивает пакетом, но перед железной дверью вдруг останавливается и спрашивает меня: "Ирина, тебе не страшно? Совсем совсем?"  Я отвечаю ему, что с ним не страшно. Пока я держу эту крохотную руку, я чувствую себя отважным войном, полным невероятных сил: ни монстры под кроватью, ни тем более наркоманы и пьяницы не способны меня напугать. Мне одиннадцать и пока его рука в моей, я ничего не боюсь.