О жизни - прозой

Герман был уверен, что машинист электрички, как и дирижер на концерте, подъезжая к станции, оценивает и выбирает на перроне «своего» пассажира-зрителя, для которого исполнит эту поездку. Герман привык к попутчицам и не обращал на них внимания, с утра они выглядели вульгарно, как доступные женщины, заправлялись красотой, чтобы на весь день хватило, пахли ей. Он уже не присматривался, как поначалу: детали его раздражали, приглядишься, а у женщины рука, как куриная, мосластая лапа с мозольной кожей...

Маршрутка подъехала не сразу. Очередь, продуваемая декабрьским ветром, росла и сворачивалась в кольцо, поэтому и последнего найти было сложно. 31 декабря, время десять вечера. До Зеленограда почти два часа езды. В подошедший «Форд» пассажиры садились быстро, но с достоинством. Первой села Девушка, по всему – студентка, за ней Мама с Малышом – непоседой лет пяти, потом молодой человек лет двадцати – Юноша во всем чёрном с серьгой и в наушниках, следом – «Южанин», вежливый кавказец, за ним в мохнатой...

Иван Автономов проснулся рано утром. Еще, как говорится, до первых петухов. Хотя в городе-то, какие петухи... Ныло простреленное предплечье. Два месяца в госпитале только притупили, выдрессировали боль. Теперь рука давала знать о себе обычно рано утром. Иван уговаривал ее, ругал, сулил новую перевязь, но у нее, похоже, характер был как у сварливой жены. Третья командировка на Северный Кавказ оказалась неудачной. Пуля снайпера, от которой Иван уклонился в последнее мгновение, все же достала его...

Как все скоротечные союзы, наш начинался неистово. Такие заключаются лишь затем, чтобы вскоре прерваться. И кроме двоих это понимают все. А потом – пустота, слепят воспоминания: закроешь глаза и видишь долго яркий туманный отпечаток, как от лампы. А внутри пустота и ничего. Конец ноября время в Городе колючее: холод может наброситься резко. Утром минус десять, а через час – минус двадцать с ветром. Вечером из офиса все ушли, но еще парят в воздухе шутки, обрывки ненаписанных циркуляров, сыплют по полу не поставленные запятые и кавычки, а в щели у плинтуса застряло забытое тире...

Англия и Америка открыли «второй фронт», но это не помогло – их дни были сочтены, когда они тайно стали поддерживать немецкий рейх. «Приговор им, – как сказал товарищ Ворошилов, – вынесен советским народом. Вперед к победе мировой революции!» Апрель 49-го года был теплым. Уже ко дню рождения Сталина девушки ходили в платьях из шифона: мода еще сохранила в себе черты «мужественного» силуэта – прямые плечи, шляпы с широкими полями, кто-то построже ходил в брючных парах из легкого бостона. Но мода и московские модницы уже чутко уловили изменившийся запах жизни в Москве, СССР и мире...

У старого Вончо были свои отношения с богом: он ни о чем не просил, а просто объяснял, как будет хорошо, если завтра не пойдет дождь и он сможет повезти свои корзины на рынок, объяснял, как нужно сделать, чтобы было лучше. Напрямую к богу старый Вончо не обращался, это невозможно, также как обратиться к генерал-губернатору, с богом можно говорить только на греческом или на худой случай латыни. Латыни Вончо не знал, потому к богу обращался через его ангелов, как к старосте через помощника: вроде не только за себя просит Вончо, а будет всем хорошо, в том числе начальству...

Афанасий поднял голову. Он вдруг понял почему он здесь. Понял. Афанасий метнулся под стол: в коридоре вспыхнул свет и комнату пересекла желтая полоса. Это Марьяна, бормоча, расставляла по углам крысоловки. Она прищемила палец и чертыхнулась – наживка была жирна. «Наверняка колбасы кусочек» - подумал Афанасий. Серый костюмчик был тесноват и сдерживал грудь, не давая глубоко дышать. «А хвост надо бы новый…» - Афанасий теребил кончик хвоста, прикрепленного к спине. Свет погас, немного погодя заскрипели пружины дивана в марьяниной комнате...

-Ну что же ты? – причитал Китов. Перед глазами стояла кровавая пелена. Едва шевеля потрескавшимися губами я прохрипел: - Получилось… - Китов приложил мне ко рту фляжку и нутро обожгла, будто огнем. Где-то поблизости участливо бормотал Евсеич: - Потерпи, милай! Потерпи! Эк тебя расчихвостило…- по тундре медленно разливалась полярная ночь. Сам не знаю, каким ветром занесло меня на сопку. Все шутил с ребятами, мол с нее можно рукой звезду достать. И впрямь высокая была сопка: 3-ей сложности не меньше...

Пантелей курил. Леня жевал травинку. Лева болтал ногами. Стасик щурился. Ирочка и Надечка хихикали в кулачки. У Бобы в спичечном коробке медленно наливался яростью огромный дождевой червяк. Я сидел на чербаке и чертил на песке каракули. Это было мое первое взрослое лето. Я окончил десятилетку и теперь ходил в бостоновом костюме. Где-то в соседнем дворе заиграли БУГИ-ВУГИ! Пантелей бросил папиросу! Леня плюнул травинку! Лева перестал болтать ногами! Стасик уронил очки! Ирочка и Надечка прыгнули...

(иранская сказка) Поспорили как-то ноготь, камень и волос: кто скорее аппетит испортит. Кричат наперебой: Я! – вопит ноготь. Нет - я! – орет камень. Нет - я! – визжит волос. Сидит зуб гордо и слушает...

Давным-давно близ окрестностей Аграбы поселился бродячий рассказчик-чародей. Он сложил хижину из ветвей старой шелковицы и кизяка. И был так беден, что в холодные ночи не находил ничего лучше, как согреваться в лучах рассекаемой синими облаками луны, а в праздник вместо лепешки с инжиром съедал кусочек печеной дыни, которую и в базарный день подарят. Он слыл непревзойденным рассказчиком и намного превосходил этим мастерством свое занятие чародея. Будучи на ярмарках, он выделывал разные смешные,...

Некогда в стародавние времена собрались вместе, чудо-чудное, сразу семь! пятипалых. Сказка-то - не просто слово, но со смыслом. Где это видано, чтобы сразу семь. Ну один, ну редко двое встренутся пятипалых. Но чтоб сразу так и семь?! Ну не в жисть! Такого со времен Большого гриба небывало. У кого по три редко по четыре пальца. А пятипалых нынче и на целый городок не сыскать. В том и чудо. Чтобы семерых таких найти – то еще и попотеть придется и по всему уцелевшему свету поездить...