Виктор Рэм

Попытавшись встать, я понял что не могу это сделать, что-то мешало. Покряхтев немного и поёрзав, я пришёл к выводу что способен только переворачиваться с боку на бок, но встать или даже сесть не имею возможности. Удивление сменилось волной страха от такой внезапной беспомощности... Я что, парализован? Какой ужас! И я заплакал. Так горько и так просто, как будто я был абсолютно безвластен над своими эмоциями. И чем больше я рыдал, тем сильнее мне этого хотелось. Мне хотелось плакать и кричать так громко, как только это возможно...

Радиоточка располагалась за гипсолитовой стеной, на кухне, однако в вечерней тишине звук её динамика прекрасно проходил это незамысловатое  препятствие. Сперва я не прислушивался к размеренно бубнящей колонке,  бесцельно разглядывая ковёр со сложным орнаментом, висящий на стене у кровати. Со временем, этот ковёр стал вызывать во мне какое-то смешение противоречивых чувств: тёплую волну щемящей ностальгии в совокупности с радостью от возможности снова видеть этот рисунок и одновременную тревогу от того что я снова его вижу...

Голова неприятно ныла и немного  кружилась — то ли от обезвоживания, то ли от удара, а скорее всего от того и другого. Пить хотелось неимоверно. Перебирая заплетающимися ногами, я думал  о хранящейся в боковом кармане рюкзака «полторашке» с минеральной водой. Ночью было довольно холодно и скорее всего  бутылка сохранила прохладу, которая в сочетании с колючими пузырьками газа подарит неописуемое наслаждение моей иссохшейся глотке, как только я доберусь до своей палатки. И даже перспектива напрочь  потерять севший  голос не пугала меня...

И я дождался. Сперва чёртов круг над головой начал окрашиваться в серые тона, а в скором времени кусок выглядывающего неба принял красновато-жёлтый оттенок.  — Давай, родное! Солнышко моё  ласковое! Жарь во всю мощь! Я тебя сейчас люблю как никогда! Я обещаю, как выберусь из этой клоаки, догола разденусь и буду подставляться под твои благодатные лучи, пока волдырями не покроюсь! Свети быстрее уже, вставай!!! — беззвучно шамкая пересохшим ртом, по-детски  молился я, не отрывая взор от распаляющегося огрызка неба...

Последним что я увидел сквозь  мутную поволоку  — было красное покачивающееся  пятно. Потом землю из-под ног резко убрали, я почему-то больно ударился грудью о траву, дыхание перехватило, пика вылетела из рук и я провалился в чёрную бездну.    Очнулся я на чём-то относительно мягком и большом, но холодном. Комья земли забились за шиворот, глаза резало от песка. Кое-как проморгавшись и вытряхнув грунт из-за пазухи,  начал шарить руками вокруг и с неприятным холодком осознал где я нахожусь и на чём собственно сейчас лежу...

После моих слов, Миша ринулся к подозрительным кустам.   —  Это не куртка! Это спальник! Сашкин спальник! — крикнул он.   Мы с Иваном поспешили за ним, своим  внезапным спуртом всполошив какую-то  животину , вылетевшую из-под ног. Я так и не понял, кто это был, заметив лишь скользнувшую в заросли   мохнатую спину.  Уже через несколько секунд я отчётливо разглядел в прыгающем свете фонарей  спальник Шрайнера, вывернутый нелепыми  оранжевыми огурцами наружу и болтавшийся на макушке какого-то колючего куста...

Уснул я не сразу, долго ворочался. А едва забывшись, был вскорости разбужен шумом от какой-то возни и стонов в соседней палатке, которую занимали Матёрый и немец. Приоткрыв сетку, я увидел как зелёный купол ходит ходуном, а через мгновение оттуда выскочил Шрайнер и встал как вкопанный, уставившись в сторону чернеющего леса. — Саня, что случилось?! — спросил я, высунув голову. Немец повернулся ко мне, как-то театрально подбоченился и осуждающе покачивая головой, зацокал языком,  будто застав меня за каким-то непотребством и теперь выказывая своё неодобрительное отношение...

К месту стоянки мы выбрались когда солнце почти зашло.  Подлесок заканчивался плоским обрывистым берегом, поросшим низкой ещё, похожей на газон, травой. Без излишней щедрости природа рассадила здесь деревья, некоторые  из которых, правда,  оказались высохшими. Это немного портило пейзаж, зато гарантировало  почти неиссякаемый запас дров.  Недолго побродив по округе, мы нашли пригодный пятачок, с удобным подходом к воде и даже выкопанной кем-то костровой ямой.     Оказалось, лагерь мы поставили...

Петляя между деревьев, в поисках кратчайшего выхода на  прибрежную поляну, мы в основном двигались цепочкой, но на некоторых участках какие-то  звенья  выпадали   по разным причинам: находили более удобный проход или живописный пень для фотографирования — оказывается у некоторых остались силы и на это. Шли мы прежним порядком: я, Шрайнер и Иван впереди, Дронго, Даша и Мишка в хвосте. И вот,  преодолевая очередные заросли, преследуя   малозаметную козью тропу, я с удивлением заметил что она  после нескольких зигзагов вдруг раздвоилась...

«Рассекаемые  в пыль густыми кронами деревьев, капли   взвесью повисали в воздухе, затрудняя дыхание.     Мокрые листья неприятно касались тела, окатывая очередной порцией   воды и заставляя  всякий раз морщиться, когда это происходило.  Тропический  душ не прекращался ни на минуту. От невыносимой липкой духоты и  высокой влажности  постоянно бросало в пот и хотелось пить.  Мысли сбивались в вязкую копошащуюся массу, повергая ум в отупелое оцепенение.  Держать сознание под контролем становилось всё труднее — требовалось непрестанное участие...

На этом финальном отрезке дорога стала совсем белой. Особенно ярко она белела, когда солнечные лучи пробивались сквозь облака, отражаясь от утрамбованной колеи. Даже слегка начинало резать глаза, как бывает когда смотришь на  искристый снег  в погожий день  зимой.  Идти становилось всё тяжелее —  лямки рюкзака  оттягивали и сдавливали плечи, отчего те постоянно ныли. При этом подтягивание или ослабление регулировочных строп уже не шибко помогало. Ноги тоже требовали отдыха и небольшого ремонта — я довольно явно теперь ощущал несколько мозолей на правой стопе...

Ветер настырно бил в лицо и грудь, вынуждая сильнее сжимать кисти и наклоняться вперёд. Проходя сквозь вентиляционные отверстия шлема, его потоки создавали характерный шум, от которого мало что было слышно.   В ноздри врывался дурманящий пряный аромат степных трав и прелой листвы. Я открыл глаза и увидел  собственные руки в мотоциклетных перчатках, лежащие на низком руле старенькой Honda CB-400, когда-то  переделанной мною  в суровый scrambler. Из-под зубастого переднего колеса летели комья сырого грунта, стукаясь о высокое защитное крыло...