Коридоры предсонья

Инвалиды, пострадавшие на любовном фронте, ютились на специально отведённых в автобусе местах, стуча зубами и коленками. Сетчатые авоськи их с простодушным бесстыдством демонстрировали немытый картофель, фиолетовые луковицы, яблоки, чёрный хлеб, тугие змеиные кольца ливерной колбасы, маковые сушки, сахарные ушки, ольховые чурки и раковые шейки, тульские пряники и бутыли изумрудно-зелёного стекла, игральные карты, карты звёздного неба, лунные календари, старинные гравюры, чудовищных рыбин с перламутровой чешуей и томными глазами. Н. с нескрываемой завистью глядел на этих людей, потрёпанных житейскими штормами...

После бессонной ночи, посвященной созерцанию правого дальнего угла комнаты, я решила проверить Город, оцепленный карантином: как он, бедолага? На опустевших улицах появилось множество стиляг, неформалов и фриков всех мастей. То ли они дружно высыпали на воздух, празднуя начало конца, то ли стали более заметны ввиду отсутствия социальноприемлемых граждан. Я радостно надела свой самый маргинальский костюмчик и пополнила их ряды, заняв место между девушками с кислотными дредами и бритыми лбами, агрессивно...

Череда пробуждений, но раз за разом Реальность всё отдаляется. Недостижимо. Непостижимо. Это сон?  Если это сон...  Если сон, то пусть он будет о тёплом шепоте молочной реки. Уже четыре дня не вдыхала я запах смолистых трав. Дым змейкой поднимается к потолку нашей лесной хижины. Но потолка нет. Необъятная небесная корова пьёт дым. За бок её кусает лунный волчок (он живёт на обратной стороне, где пока не встречали отпечатков наших босых ног и рук)...

А. работал ночным Сторожем и приходил домой в тот час, когда Солнце целовало и одаривало Небо нежно-розовым золотом. Вернее, так должно было бы происходить по предустановленному извечному распорядку. Но в Городе, где жил А., Солнце рассорилось с Небом, и оно покинутое, одинокое, облачённое в лохмотья нищенки, лило потоки слёз. В один из таких неслучившихся рассветов А. обнаружил, что соседи погрызли и раскидали его полиуретановые тапки, которые он оставил на плетёном коврике у входа в комнату. А...

part I Макар Полифемыч сидел на завалинке перед ветхим деревенским домиком. В руках он вертел валенок, соображая, с какой стороны следует приступить к штопке колоссальной дыры, зияющей на пятке. Дед Макар следовал совету совершенномудрых и готовил валенки летом. Зимой же низкий потолок его избёнки украшала длинная гроздь лаптей «про запас». Надо сказать, что никто не плёл лаптей крепче и фасонистее, чем дед Макар.  Отчество Полифемыч не было просто искажением незнакомого деревенскому уху труднопроизносимого слова, как это обыкновенно случается...