Матвеев Александр

Долгими зимними вечерами, когда старуха, отвернувшись к стенке, засыпала, старик присаживался к печи, приоткрывал чугунную дверцу и разговаривал с огнём... Он доставал тихонько из тайника початую бутылку, наливал себе полстакана, выпивал водку будто горькую микстуру и прятал остаток обратно в тайник... Занесённая пургой изба глядела резными оконцами в переулок, дымила трубой, и половицы в ней скрипели на разные лады, когда старый хозяин устраивался поудобнее на лавке. Пылали дрова, и старик, наклонившись вперёд, вытирая ладонью набежавшую слезу, говорил огню с укоризной: «Ишь, разошёлся...

Навстречу Витьке, покачиваясь, как пьяный, и размазывая кровь по лицу, брёл растрёпанный сосед в форме армейского капитана. Фуражки на нём не было, китель и брюки чернели грязными пятнами, и висел на ниточке один погон... Держась за бок, скривившись от боли, служивый опустился на лавку и сказал с какой-то безнадёгой в голосе: «Всех забили, кто не успел уйти... Сейчас оружейную комнату ломают... Там десяток карабинов, пистолетов штук двадцать пять, патроны... Короче, пи.дец, Николаич!» Прибежав в гараж, местный токарь, поведал всем, что бунтует зона-малолетка за лесным озером...

Лето тысяча девятьсот семьдесят седьмого года было в самом разгаре! После обеда мама убежала на работу, и я остался дома с отцом. Детского сада в деревне отродясь не было, и колхозники выходили из этой ситуации по-разному. Кто-то отвозил детей на «пятидневку» в волостной центр, с кем-то сидели бабушки и старшие братья с сёстрами, а меня - пятилетнего шкета, в тот день было просто некуда девать... Отец отпросился в колхозном гараже, где работал токарем, и пытался, как мог, по-мужски развлечь меня во дворе трудотерапией...

К утру припорошило чёрную землю. Лёгкий морозец явился со снежком и декабрь, наконец-таки, стал во всём походить на зимний месяц. Деревня приобрела сказочный вид и запах. Редкий пейзажист прошёл бы теперь мимо, не обратив внимания на её колорит. Дома стояли как ларцы, полные драгоценных камней, бани и гаражи казались шкатулками, а деревья - букетами цветов, со вкусом расставленными среди этого великолепия. Сараи с коровами и навозные кучи рядом, закончив «ароматизировать» воздух, благородно вписались в эту картину, примерив на себя образы тортов и куличей...

Предпенсионного возраста, сморщенный мужичок, не обращая никакого внимания на любопытных прохожих, спокойно копался в столовских отходах. Застиранная рубаха болталась на его худых плечах, штаны пестрели заплатами, а кирзовые сапоги морщились у лодыжек, презирая, видимо, дорожную грязь. Доставая из алюминиевого бака очередной кусочек хлеба, он, прищурившись, улыбался, сдувал с него невидимые пылинки и убирал, как драгоценность, в холщовый мешок. По всему было видно, что занятие это доставляет человеку удовольствие...

За деревней, около земляной плотинки напополам разделяющей торфяное озеро, в кустах под старой ивой лежал остов, похожий на собачий скелет. Вокруг него собрались дети и с любопытством таращились. Ковыряя палкой белый череп с остатками шкуры, самый старший десятилетний Лёха деловито сказал: «Похоже на волка! Гляди, какая шерсть серая... А клыки-то какие большие... Точно волк!» Санька и Диман, верные его друзья, согласно закивали. «Ну, волк и волк, что здесь такого?.. Пусть себе лежит — он же никого не трогает!» — изрёк самый маленький Димка восьми лет отроду...

- Саань... Пошли на горку! - послышалось с улицы, и маленький снежок разбился об оконное стекло. В квадратик из-под стрехи выглянула молодая женщина в бигуди: - Давай... Разбей стекло ещё... Конопатый Лёха улыбнулся: - Да снег-то мягкий, тёть Лен... А Санька выйдет? - Ему сегодня с братом сидеть! Мы с отцом в город уезжаем... - ответила строгая хозяйка и закрыла форточку.   Воскресенье явилось миру солнечным, морозным, хрустящим - будто застеленная свежим бельём кровать. Узоры на окнах казались шёлковым расписным балдахином над ней...

За обеденным, длинным столом собралась большая семья. Мимо низеньких окон полуземлянки, двое с красными бантами на груди и винтовками в руках, повели за реку священника отца Михаила. Старший Колька, сидевший возле отца, дёрнул того за рукав: «Пап, смотри...» Катерина, ставившая на стол чугунок с кашей, только глянула и, задёрнув занавеску, стала креститься на образа, повторяя шепотом: «Господи, помилуй... Спаси и помилуй, Господи...» «Чего там..?» - буркнул Елизар, не успев рассмотреть, и смахнул в сторону пёструю, как кукушкино яйцо, затрапезу...

Маленький паром, уткнувшись в песок разинутой пастью, с удовольствием проглотил два десятка разноцветных автомобилей и сотни полторы запылённых любителей ходьбы. Жадность, как обычно, одолела рассудок, и в его сыром трюме места на всех не хватило. Тогда железный кит, чавкая водяной помпой, выплюнул три десятка лишних человек наружу, чтобы те стояли вдоль бортов, про запас. Среди исторгнутых его чревом был и я... Погоду иначе, как великолепной, сложно было назвать! Ветер ласково, по-отечески трепал расплетённые ракитовые косы...

Волга у стен большого города отчаянно сопротивлялась декабрьскому морозу, злилась на него, как медведь-шатун на кусачего пса, и в спячку впадать не собиралась. В затонах её давно примёрзли к берегам корабли и лодочки, но фарватер по-прежнему был чист, поблёскивая вдали ледяной бурлящей водой. На набережной (тогда еще Куйбышева) была устроена вертолетная площадка, и пузатый, с красными звёздами МИ-8 перевозил людей из города на другой берег. Большая очередь, переминаясь с ноги на ногу, медленно двигалась в сторону кассы, расположенной в летнем кафе, заколоченным на зиму деревянными щитами...

Новенькая библиотекарша оказалась прелестным ангелом. Девушка лет двадцати трёх с восточными чертами лица и глазами напуганной серны сидела за столом в окружении книг и цветочных ароматов. Малахитового цвета блузка облегала её плечи и грудь, подчёркивая стройность фигуры. Получение учебников за третий курс затягивалось... Парни толпились у её стола заглядывая в декольте, а она краснела и, отклоняясь назад, тоненько щебетала: «Мальчики, встаньте пожалуйста в очередь, вы мешаете мне работать...»...

Отмечать Новогодние праздники Ванька решил у родителей. В городе его никто не ждал, общежитие Автотреста нагоняло на парня тоску, а женскую общагу по- соседству, как назло, закрыли на карантин из-за вспышки педикулёза. Родная деревня, что притулилась на холме за рекой, будто играя, подмигивала Ваньке редкими фонарями, когда он проезжал на КАМАЗе по городской набережной. Лёд только встал, и первые легковушки с опаской торили среди заносов короткий путь в цивилизацию, избегая пока брать пассажиров...