Писатель 2.0

Йокубас побрел в сад. Ходил, стоял, осматривался, трогал, щупал шероховатую кору деревьев, листья, крыши ульев, столбики забора, пока удалившийся, утонувший будто во мраке предмет не становился опять своим, необходимым, незаменимым. Потом неожиданно для себя откинул голову и стал считать вновь загоревшиеся звезды, как давным-давно в детстве розовые огоньки в большой деревне, которой уже почти не стало. А позже, вглядевшись, увидел, что все неузнаваемо изменилось: стояла банька, а теперь на ее месте...

Неведомо откуда вынырнул пестрый платок почтальонши, на боку у нее болталась тощая сумка, и в его руках оказалось письмо. Йокубас торопливо вскрыл его, пробежал глазами, и руки у него опустились. Письмо полетело наземь, но все слова, будто черные жуки какие-то, гудели в ушах: «Дополнительно сообщаем, что Вы еще в текущем году обязаны снести постройки принадлежащего Вам хутора, уничтожить насаждения и справку о сносе представить в Управление сельхозосушительных систем до 1 ноября с. г. Начальник районного УСС»...

Утром он, Йокубас Кетмядис, все осмотрит, обойдет, перещупает и что-нибудь да решит. Уже решил бы, хоть в эту полночь под черным небом, если б не этот запах и не подвернувшаяся под ноги кошка, полная тягостного ожидания. День вставал неуклюже, как больной, которого не слушаются ни ноги, ни руки, ни голова. Уселся на кровати, ощутил боль в затылке, зловещую слабость во всем теле, уставился в окно, где между деревьями всходило алое солнце, и вспомнил, что Груздувене, по словам ее мужа, Вилюса Груздуса-Грузделявичюса, каждый день находит у себя все новые болезни и все деньги тратит на лекарства...

Йокубас встал, нашарил одежду, нужные предметы: галоши, палку... нащупал дверь, засов и вышел. Тишина. Священная полуночная тишина. Ни ветерка, ни голоска, ни трепета. Ни звезд, ни неба, ни земли, ни палых листьев, ни груды камней, которая в лунном свете обычно выглядела как пирамида, которую он видел на какой-то картинке, — один безбрежный мрак. Даже свечи в руке нет. И все-таки Йокубас стоял, словно ожидая чего-то. Вдруг он почувствовал легкое, теплое прикосновение к ногам. — Кис, кис, кис, — окликнул...

Йокубас Кетмядис проснулся в темноте и пошарил вокруг себя, не понимая, где находится. Голова, ноги, руки, сердце, все подсказывало, что он там, где и раньше, где был всегда в своей кровати, в своей избе, со своей старостью. Уже не первый раз он вот так просыпается, шарит вокруг, думает, стараясь принять самое важное в своей жизни решение; однако все медлит, как бы уповая на чудо. А чудо никогда не торопится. Отыскал под подушкой спички, чиркнул, посветил — пол второго — и только тогда расслышал усталое тиканье...

Посреди деревни дорогу нам преградила стайка молодежи и стариков, которой верховодил старик Бальчюс. Они так взяли нас в оборот, словно мы были молодоженами и от блаженства должны были выполнять любые их причуды. — Учитель не пьет и не будет пить, потому что ему некогда, — отрапортовала Лаймуте сухо и кратко, словно я был чужеземцем и не говорил на языке здешних крестьян. — А ну-ка дайте дорогу! К величайшему моему удивлению, и здесь нас пропустили, хотя поначалу поднабравшиеся парни и собирались вылить что-то там нам за шиворот и за пазуху...

Я торопился тогда. Мне надо было незамеченным миновать эту длинную зеленую деревню, где еще так недавно я учительствовал и где меня все знали. Деревня уже гуляла, отмечая троицу. И денек выдался на славу. С самого детства умилил меня этот древний праздник весны, когда люди вдруг чувствуют себя братьями и сестрами, понимают, что жизнь не стоит на месте, вспоминают своих родных и соседей, находят время, чтобы украсить заборы и дворы, варят бурое пиво и пекут желтые, как солнце, пироги, весело угощаются и поют...