Истории

Так говорит Петрович, сидя в инвалидном кресле с загипсованной правой ногой, пока его бодро катит в сторону машины коллега и давний друг, старина Михалыч. По пути пострадавший задорно подмигивает идущим навстречу девушкам, насвистывает что-то, успевает сделать два предложения руки, ноги, сердца и скромной однушки на окраине Солнечного. Трижды бывает отвергнут, ничуть не обижен, однако в вино-водочный все же просит заехать дабы «смыть с себя суету этого долгого и немного позорного дня». - Жизнь – это минуты... – выдыхая прогорклый дым в форточку, продолжает умудренный жизнью Петрович, - так давай же не будем грустить, мой друг, и предадимся...

Мы встретились, когда до полуночи оставалось четыре часа. До боя курантов, до салюта, до нового календаря. Застрявшие в тридевятом царстве, в дремучем посёлке далеко от дома. За белыми полями, за туманами, за синей тайгой. — Автобуса не будет, — сказал Андрей, выйдя из здания кассы. — Рейс отменили. Я тихо выматерился и подул на окоченевшие руки. Затем достал сигарету и, окинув взглядом пустую вокзальную площадь, сказал: — В такси не снимают трубку. Все пьяные уже. Только мы остались с тобой здесь, как Серые шейки. — Как кто? — Как Серые шейки. Мультик был такой. Про уточку. Андрей усмехнулся и закурил рядом...

Маричка кутается в пуховое одеяло. В избе не топлено и темно. На столе в деревянной кружке вода покрылась тонким льдом. Горшки пусты. В животе у девочки урчит, но она не слезает с холодной печи. Она уже не плачет - слезы замерзают на щеках, и щеки потом щиплет. Мама Марички вчера днем ушла к повитухе да так и не вернулась. Пополнение в семье, где пару месяцев назад волки в лесу задрали отца, было подобно смерти. Шорох в избе заставил Маричку подскочить, и та чуть не упала с печи. "Мышь, наверное," - подумала девочка и поплотнее закуталась в одеяло. Как назло, в голову лезли рассказы покойной...