Ирина Цынбал

Жил на свете писарь Яша. Уж неизвестно какими хитростями стал он писарем при купце богатом, но грамотности в Яшке было как в луковице сладости. По деревне даже слух ходил, что Яшка и не Яшка вовсе, а Святослав. Да вот только имя своё никак он не мог написать правильно. Вот и стал он Яшей.  И вот сядет Яшка за бумагу важную, достанет своё перо гусиное, в чернила макнёт и давай буквы вырисовывать. А пишет так, как слышит. Или как представляется. Целый день пишет писарь Яшка, старается. На ночь бумагу на столе оставляет, а утром несёт купцу на проверку...

Майская ночь теряет все свои привычные эпитеты.  Мрачная, страшная, глубокая, тёмная и тихая - всё это о чем-то другом, но уж точно не о ночи в мае.  Белые облака цветущих алычи, яблони, абрикоса, черемухи и вишни под лунным светом обретают какое-то необычное, притягательное сияние. Оно разливается ореолом вокруг деревьев и словно гипнотизирует неземной красотой. А пьянящий аромат только что распустившихся цветов в разы усиливает эффект уходящей из под ног почвы.  Майская ночь полна жизни. Соловьи так звонко и мелодично приветствуют звёзды, что создаётся великолепное многоголосие...

У летнего утра есть лишь один недостаток. Назойливый, маленький, вредный недостаток, который если пробрался в твою комнату, то непременно усядется именно тебе на руку или, ещё хуже, на нос и будет щекотать своими тоненькими лапками. Это просто бесчеловечно и жестоко поступать так с тем, кто рассчитывает поспать ещё хотя бы 15 минут. Но тут главное не поддаваться провокациям стеклянных крыльев и принять такой природный будильник с благодарностью и улыбкой. Ведь все знают, что нельзя злиться по утрам...

Помню, в войну играл я мальчишкой, И когда понарошку меня убивали, Я кричал на весь двор громко "Мне крышка!" И падал в траву, глаза закрывая. А теперь я лежу тут, на мине подорванный И только бы глаз мне не сомкнуть, И смотреть в небосвод, облаками оформленный... Пока вороны не заклюют мою грудь....

Давно не было столько света. Утро кажется ослепительным, как снег на вершине Эвереста. Должно быть, у Вселенной сегодня какой-то праздник, раз уж Солнце надело свой лучший наряд. Даже самые плотные шторы не удерживали миллиарды световых частиц, которые мягко, но так уверено спустились на наше полушарие. Казалось, что даже самые ленивые воробьи в это утро отдали честь Солнцу и его свету, пару раз чирикнув что-то очень восклицательное и задорное. Рассевшись на ветках вишни, как ноты этюда Шопена на нотном листе, они то и дело подскакивали на месте и круто выворачивали свои хвосты...

Утро искрилось беззаботным пением птиц. Важные жуки проносились со звуком басовой «ля», наполняя воздух благородной вибрацией. В то утро природа окончательно проснулась и радовалась каждому лучику солнца, подобно ребенку, который с нетерпением ждал Нового года и наконец-то нашел под ёлкой свой желанный подарок.  Ярко-розовые мячики пионов осторожно выглядывали из-под своей изумрудной оболочки. Совсем скоро первый бархатный бутон раскинет свои широкие лепестки, наполнив клумбу пьянящим ароматом, который до сих пор не смог повторить ни один парфюмер...

И пусть теперь - как Спилберга картина, А каждый день - из фильма эпизод.  Но у весны не бывает карантина, И Земля не остановит ход.  И щебетать не перестанут птицы, Светило не погаснет в облаках, А сны так и будут людям сниться И отражаться в любящих глазах...

И в самой свирепой стуже- Он нужен. Когда обида наружу- Он нужен. Когда разрывает душу- Он нужен. И когда готовится ужин, И в пути домой часов в шесть. Счастье - когда в сочетании с "нужен"   добавляешь:   "и есть"...

Давай поговорим? Тебе ведь есть, о чём кричать, С силой разрывая горло. Поговорим? Не будем ждать,  Пока нас время в пыль не стёрло, Пока не поздно-говори О чувствах, о погоде, о вселенной, О том, что корчится у тебя внутри И бьется о поролоновые стены...

В камине глухо потрескивали дрова, смола на которых изредка шипела, закипала и испарялась, наполняя комнату пьянящим ароматом. Было слишком тихо, чтобы не думать о чём-то тревожном, и он включил старое радио. Сквозь помехи пробивался бархатный голос мужчины, который, судя по тембру, был темнокожим. И, возможно, носил шляпу. - Что за прекрасный мир! - подумал Бард про себя. А затем, закрыв глаза, рухнул на кресло, словно его туда с силой толкнули. Однако, это был его любимый момент, и каждый вечер он падал на кресло и никогда не садился в него плавно...