Sketch story

Год назад я зареклась: больше никаких алмазных мозаик, никаких картин по номерам. Казалось бы, в чем там творчество? За тебя уже все придумали: цвета выбраны, схема нарисована, просто механически заполняй. Кропотливая работа, отнимающая много времени и сил. Мне это больше не нужно. Но вот я стою в детском магазине. Вокруг обычная суета, а внутри — буря. Гнев, бессилие, мысли скачут от одной крайности к другой, сталкиваются, разбиваются, переплетаются в тугой узел. Я замечаю, как моя рука сама собой тянется к алмазной мозаике...

- Догоняй! – крикнул он, широко улыбнулся и полез ещё выше. Я стояла у ржавого железного столба — мачты, на которой когда-то крепился фонарь, освещавший берег реки. Теперь он был лишь напоминанием о прошлом, высоким, проржавевшим, возвышавшимся над небольшой площадкой, куда мы карабкались в поисках захватывающих видов. - Ага, я сейчас! – ответила я, но ноги словно приросли к земле. Лестница начиналась выше, чем мне было удобно забраться. Я задрала голову, оценивая, как ухватиться, как извернуться, чтобы дотянуться...

Я — точка. Маленькая, круглая, почти невидимая. Живу тихо, в конце чужих мыслей, и никто не спрашивает, хочу ли я там быть. Сколько себя помню, моя судьба была предрешена: завершать предложения, ставить финальные аккорды чужих слов. Закончить. Подвести черту. И молча удалиться. "Ты всего лишь точка", — говорили мне запятые, пренебрежительно закручивая хвостики. "Мы задаём ритм, мы создаём паузы, мы ведём текст вперёд!" Даже многоточие, мой дальний родственник, который, между прочим, тоже точка, но с претензией, относилось ко мне свысока...

С поездами у меня особые, как мне кажется, отношения. Мое детство прошло в небольшом поселке, в пятиэтажке недалеко от железной дороги. Да почти в любом месте поселка, можно было сказать, что ты живешь рядом с нею, так как это градообразующая опция. На предприятиях железной дороги работала половина населения, включая моих родителей, вторая половина - на предприятиях лесозаготовки и продажи леса. Поезда провожали в последний путь людей почивших. Тогда одинокая мотриса, медленно тащилась по рельсам вдоль автодороги на кладбище параллельно с процессией похорон и плакала своим протяжным гудком...

Очередное лето в больнице в бесперспективных попытках лечения детской болезни мокрых простыней, строгие тетки в белых халатах, железные кровати, матрас на металлической сетке, запах хлорки и кварца, одежда под замком, чтобы исключить побег временных арестантов. Я искренне не понимала, зачем я здесь и тосковала по дому, который был за тысячу километров.    Дети в палате не всегда были дружелюбны, скорее, здесь проявлялась та жестокость, на которую могут быть способны только они. Тогда, наверное...