Текстофурия l Истории из жизни

На столе сиротливо стояла мамина чашка. Синяя, в белый горошек, с отколотой ручкой. Анна смотрела на неё всё утро и никак не могла убрать. Знакомые и родня приходили с двенадцати. Соседка Зоя принесла кутью в глубокой миске, кто-то из дальней родни поставил на стол варёную картошку с укропом, и от этого укропа у Анны защипало в носу: так всегда пахло на маминой кухне, когда мать ещё сама стояла у плиты. Михаил ходил за спинами и молча переставлял стулья. Он умел вот так находиться рядом без слов, и за это Анна была ему благодарна больше, чем за что-либо другое за все двадцать восемь лет...

Я готовила на всю родню мужа двадцать три года. А потом встала и ушла с кухни. Поженились, когда мне было тридцать пять. Коле сорок один. Анна Ивановна, его мать, тогда ещё сама управлялась со стряпнёй. Но на второй месяц у нее прихватило сердце, полежала в больнице, а когда вернулась, сказала: – Галя, ты теперь за старшую. У меня сил нет. Я кивнула. Думала, временно. В воскресенье наготовила на десять человек. Коля, его два брата с жёнами, дети, племянники, Анна Ивановна. Суп, жаркое, пирог с капустой, компот...

– Галя, ты чемодан-то уложила? – спросил он прямо с порога, даже не разувшись. Я укладывала шесть часов. Рубашки, которые он не любит мятыми. Каждую отглаживала и складывала отдельно. Носки попарно и каждую в пакет отдельно: так он требует с первого года нашего брака. Таблетки от давления в отдельный пакетик с подписью «утро» и «вечер». Раз перепутал и выпил всё сразу, и я тогда три часа провела с ним на скорой. Крем от солнца, хотя я знала: не намажется ни разу. Шесть часов. А он спросил «уложила?» Как будто это само собой разумелось...

Смородиновый куст у забора она сажала ещё в тридцать четыре. Одна, с лопатой, в мае, когда земля только отошла и пахла так, что хотелось просто стоять и дышать. Никакого мужа рядом не было. Муж появился потом. Валентина потянула шланг к грядке с петрушкой и подумала: вот двадцать один год прошёл, а куст стоит. Цветёт. Ягоды в этом году крупные, почти как вишня. Она сорвала одну, положила в рот, поморщилась от кислоты и улыбнулась. Хорошо тут. Тихо. Петухи у соседа Митрича орали с пяти утра, калитка скрипела на ветру, и роса на листьях ещё не высохла...

Мамин борщ всегда одинаковый. Не в смысле плохой или хороший, а именно неизменный: темно-красный, густой, с лавровым листом, который она кладет в самом конце и тут же вынимает. «Если оставить, будет горчить», — повторяет она часто. Я ела этот борщ в детстве, ела в тридцать, ем в сорок. И всякий раз удивляюсь: как вкус может оставаться прежним, когда я сама за эти годы несколько раз менялась до неузнаваемости? Воскресенье. Март. За окном типичный питерский пейзаж: серое небо и сырость. Весна пока существует только в календаре...

Муж сказал, что я сижу на его шее. И забыл, кто платит за его кредит — Надь, ну ты чего молчишь? Скажи им, что я тебя содержу! Я смотрела на него. Дмитрий сидел в кресле, развалившись, перед ним трое его друзей. Пиво, чипсы, футбол по телевизору. — Я тебя содержу, — повторил он, подмигивая приятелям. — Работает, бедная, в каком-то там офисе. А я её кормлю, пою, одеваю. Сидит на моей шее и живёт на всём готовом. Я держала поднос с закусками. Пальцы сжались. — Надя, поставь сюда, — он кивнул на столик...

Она могла уйти. Она знала, что могла. Но продолжала оставаться, и вот в чём причина настоящая Анна не устраивала скандалов. Она просто начала записывать. Тетрадь в клетку, синяя шариковая ручка, дата сверху. Как в школе. Только в школе она записывала формулы, а теперь вела что-то похожее на протокол: «18 октября, вторник. Ужин. Сказал, что картошка пережарена, что я никогда не умела готовить, что его мать делала иначе.» Зачем она это делала, Анна и сама не понимала. Но останавливаться не могла. Я знаю таких женщин...

Я завидовала Лене десять лет. А потом увидела, как она чистит зубы, и все поняла. Лена была из тех женщин, на которых хочется равняться. И ненавидеть за это. Сорок пять лет, двое детей, муж-бизнесмен, дом в центре. На каждом фото она улыбалась. Белые зубы, идеальный макияж, никаких морщин. Даже на утренних снимках в инстаграме, где все остальные выкладывают себя помятыми с кружкой кофе, у Лены был светлый пучок и чистая футболка. Я рассматривала её фотографии и сравнивала с собой. Я в старой кофте, которую носила ещё до свадьбы...

— Игорек, вы с Леной совсем запутались с финансами, — Галина Васильевна сидела на моем диване, сложив руки на груди. — Она тратит слишком много. Переходите на раздельный бюджет. Я стояла у плиты, доваривала суп...

Свекровь позвонила в субботу утром. Я ещё спала, и её голос в трубке показался мне частью сна. Про школу, где меня заставляли читать стихи перед всем классом. – Ниночка, ты не спишь? – спросила она громко, будто я была на другом конце города, а не в своей квартире. – Я такое придумала! На Андрюшин день рождения я пригласила своих подружек. Пятнадцать человек, представляешь? Я села на кровати. Сон отступил, но вместе с ним ушло и спокойствие. – Ирина Павловна, мы же договаривались. Кафе на восьмерых...

Я ставила чайник, когда услышала звук поворота ключа в замке. Раньше. Андрей вернулся раньше. Я улыбнулась, вытерла руки о фартук, пошла встречать. — Ты сегодня рано, — сказала я, открывая дверь в коридор. — Я ужин только... Я замолчала. Он стоял на пороге. И рядом с ним мальчик. Маленький, худой, в слишком большой куртке. Он смотрел на меня снизу вверх. Глаза огромные, испуганные. Руки сжаты в кулаки. — Кать, — Андрей шагнул вперед. — Это... Это Миша. Я смотрела на мальчика. Он вжал голову в плечи...

Кружка стояла на самом видном месте. Белая, большая, с надписью «Мастер» синими буквами. Валентина каждое утро видела её первой, раньше чайника и раньше окна, и каждое утро думала одно и то же: чья это квартира, вообще-то? Глеб сидел за столом в домашних штанах с вытянутыми коленями и смотрел в телефон. Из наушника тихо смеялся кто-то чужой. Перед ним стояла та самая кружка, полная чаю, который Валентина заварила сама, потому что он попросил вчера вечером: «Можно мне завтра утром с мятой?» Мята нашлась...