Текстофурия l Истории из жизни

Галина Петровна тридцать лет давала уроки после работы. Копила каждую копейку. А когда отдала всё дочери, та просто исчезла. Эту историю она рассказала мне сама, на лавочке у подъезда. Я живу в этом доме двадцать два года. Знаю всех. Кто во сколько уходит на работу, у кого собака гавкает по ночам, кто разводится, кто женится, кто несёт из магазина пакеты с пивом каждую пятницу. Но есть люди, которых вроде бы знаешь, а на самом деле не знаешь совсем. Галина Петровна из тридцать седьмой квартиры была именно такой...

Квартиру, машину, деньги на счетах: всё разобрали за три дня. А старый фруктовый сад на окраине посёлка остался Вере. Никто не завидовал. Зря. Григория Павловича провожали в четверг. Шёл мелкий дождь, из тех, что не заканчиваются, а просто становятся частью дня. Зонтов хватило не на всех, и Вера стояла без зонта, чувствуя, как намокает воротник пальто и как холодная вода стекает за шиворот. Рядом стоял Андрей, её муж, средний сын Григория Павловича. Он не плакал. Смотрел перед собой пустыми глазами...

Когда не стало мужа Тамара случайно узнала, что сын тайно ищет покупателей на её дом. Он был уверен, что действует ради её блага. Но впервые в жизни она отказалась подчиняться. Дом пах мужем ещё три месяца после его ухода. Не одеколоном, нет. Одеколон выветрился на вторую неделю, я сам удивилась, как быстро. Пах он чем-то другим: деревом, которое Гена строгал в сарае, машинным маслом от его вечного мотоблока, табаком, въевшимся в обои на веранде. Я заходила на веранду и стояла, закрыв глаза. Дышала...

В тот день я поняла, что мой муж воспитал себе достойную смену. Ей было семь лет, и звали её Антошка. Обеденный сервиз "Роза", привезённый Львом из ГДР в далёком восемьдесят пятом, всегда казался мне символом нашего благополучия. Тяжёлый фарфор, золотая каёмка – я мыла его вручную, сдувая пылинки. Сервиз пережил три переезда, советскую власть и мои лучшие годы. Я берегла его тщательнее, чем себя. В тот мартовский полдень за столом, накрытым к обеду, сидел внук. Лев Борисович, как обычно, величественно развернул накрахмаленную салфетку...

Осенью, когда Елена Самойлова возвращалась с ночной смены, воздух в подъезде пах чужой едой: кто-то жарил лук на третьем этаже. Поднималась по лестнице медленно, держась за перила: правая нога после операции всё ещё ныла при долгих переходах. Ключ привычно нашёл замочную скважину, дверь открылась бесшумно. В прихожей стояли чужие сапоги. Каблук с металлической набойкой, узкий мысок. Елена знала эту обувь так же хорошо, как знают лицо человека, которого не звали, но который всё равно приходит. Нина Аркадьевна сидела на кухне...

Муж уехал в командировку, а через 3 часа раздался звонок от подруги. Она набрала номер, сказала «Лен…» и замолчала. Так молчат, когда знают что-то, чего не хотят говорить. Муж уехал в семь утра. Поцеловал младшую в макушку, потрепал среднего по голове, крикнул старшим "ведите себя нормально" и хлопнул дверью. Запах его одеколона ещё стоял в прихожей, когда я начала собирать разбросанные ботинки. Четыре пары детских, одна моя. Его не было. Командировка на три дня. Снабженец на заводе, обычное дело: поехал договариваться о поставках в соседнюю область...

Ответ из банка пришёл быстро. Елена держала его двумя пальцами, как держат дохлую мышь. На имя брата. Андрей Сергеевич Лапин. Тот самый брат, которого больше нет. Положила конверт на стол. Рядом лёг второй, такой же, из другого банка. Потом третий. К вечеру их было пять. Утром Елена поехала к нотариусу. Кабинет пах кофе и старой бумагой. Нотариус, женщина лет шестидесяти, с тяжёлым перстнем на безымянном, читала бумаги медленно. Иногда вздыхала. Под окном дребезжал троллейбус. – Елена Сергеевна, я обязана вас предупредить, – она наконец подняла глаза...

Анна стояла у окна своей квартиры на двадцатом этаже и смотрела на ночной город. Огни внизу казались далёкими звёздами – красивыми, но холодными. Она провела рукой по животу, чувствуя, как дочь толкается изнутри. – Скоро, малышка, – прошептала она. – Скоро всё изменится. Восьмой месяц беременности давался тяжело. Отёкшие ноги, постоянная усталость, бессонница. Но физический дискомфорт был ничем по сравнению с тем холодом, который поселился между ней и Владом. Муж вернулся поздно, как обычно в последние месяцы...

Каждый вечер он сидел у окна и смотрел вверх. Именно на мои окна. Я купила щеколду, потом вторую, потом позвонила в полицию. А потом вошла в его квартиру и увидела то, от чего у меня подкосились ноги. Я заметила его в октябре. Точнее, не его. Сначала я заметила огонёк. Маленький, рыжий, как от свечи или настольной лампы с тканевым абажуром. Он горел в окне первого этажа, прямо подо мной, и появлялся каждый вечер ровно в девять. Я тогда ещё подумала: надо же, кто-то живёт по расписанию, как я. Я сама в девять всегда пью чай...

Конец девяностых. Подворотня. Нож. И семилетний мальчик, который принял гопника за актёра из боевика. То, что случилось дальше, я не забуду никогда. Я до сих пор помню запах той подворотни. Сырая штукатурка, кошачья моча и что-то кислое, тяжёлое, как будто сами стены пропитались чужим страхом. Был октябрь девяносто восьмого. Мишке только исполнилось семь, и я вела его в школу через дворы, потому что так было на десять минут короче. Десять минут в те годы значили много. Я работала на двух работах: на почте до обеда, потом бежала в ателье, и каждая минута была расписана...

Есть женщины, которые умеют плакать по требованию. Не по-актёрски, с гримасой и всхлипами, – а тихо, красиво, двумя слезами по щекам, как в кино про настоящую любовь. Вероника научилась этому в двадцать два года. К тридцати пяти отточила до совершенства. Кира знала об этом таланте. Просто забыла. Или не захотела помнить, когда Вероника позвонила в слякотный ноябрьский вечер и сказала голосом, надтреснутым ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений: "Кир, мне больше некому". Подруги уходили от Вероники почти по расписанию...

Я сбежала от ремонта и внуков в Крым на электричке. Через три места от меня сел седой мужчина с рюкзаком. Мы молчали 300 километров, пока я не увидела на его пальце то самое кольцо. Я уехала в шесть утра, пока дочь не проснулась. Оставила записку на холодильнике: "Буду через неделю. Каша в холодильнике. Люблю." Взяла сумку, паспорт, деньгй и старый телефон с кнопками. Закрыла дверь тихо, как воровка. Мне шестьдесят лет. Последний раз я ездила куда-то одна в девяносто третьем. Тогда мне было двадцать семь, и я возвращалась от мамы из Воронежа с двухлетней Настей на руках...