Текстофурия l Истории из жизни

Нелли узнала об этом не от мужа и не от подруги. Сдала машина, которая третью ночь подряд стояла не там, где должна была. Серебристая вольва Виктора всегда парковалась у второго подъезда, под фонарём. Так повелось с тех пор, как они въехали в эту квартиру двадцать лет назад, и Нелли даже не замечала, что знает это. Просто знала. Как знала, что он пьет чай из большой синей кружки, что чистит зубы дважды, что засыпает на левом боку. За двадцать семь лет привыкаешь к человеку как к собственному дыханию...

На столе сиротливо стояла мамина чашка. Синяя, в белый горошек, с отколотой ручкой. Анна смотрела на неё всё утро и никак не могла убрать. Знакомые и родня приходили с двенадцати. Соседка Зоя принесла кутью в глубокой миске, кто-то из дальней родни поставил на стол варёную картошку с укропом, и от этого укропа у Анны защипало в носу: так всегда пахло на маминой кухне, когда мать ещё сама стояла у плиты. Михаил ходил за спинами и молча переставлял стулья. Он умел вот так находиться рядом без слов, и за это Анна была ему благодарна больше, чем за что-либо другое за все двадцать восемь лет...

Я готовила на всю родню мужа двадцать три года. А потом встала и ушла с кухни. Поженились, когда мне было тридцать пять. Коле сорок один. Анна Ивановна, его мать, тогда ещё сама управлялась со стряпнёй. Но на второй месяц у нее прихватило сердце, полежала в больнице, а когда вернулась, сказала: – Галя, ты теперь за старшую. У меня сил нет. Я кивнула. Думала, временно. В воскресенье наготовила на десять человек. Коля, его два брата с жёнами, дети, племянники, Анна Ивановна. Суп, жаркое, пирог с капустой, компот...

– Галя, ты чемодан-то уложила? – спросил он прямо с порога, даже не разувшись. Я укладывала шесть часов. Рубашки, которые он не любит мятыми. Каждую отглаживала и складывала отдельно. Носки попарно и каждую в пакет отдельно: так он требует с первого года нашего брака. Таблетки от давления в отдельный пакетик с подписью «утро» и «вечер». Раз перепутал и выпил всё сразу, и я тогда три часа провела с ним на скорой. Крем от солнца, хотя я знала: не намажется ни разу. Шесть часов. А он спросил «уложила?» Как будто это само собой разумелось...

Смородиновый куст у забора она сажала ещё в тридцать четыре. Одна, с лопатой, в мае, когда земля только отошла и пахла так, что хотелось просто стоять и дышать. Никакого мужа рядом не было. Муж появился потом. Валентина потянула шланг к грядке с петрушкой и подумала: вот двадцать один год прошёл, а куст стоит. Цветёт. Ягоды в этом году крупные, почти как вишня. Она сорвала одну, положила в рот, поморщилась от кислоты и улыбнулась. Хорошо тут. Тихо. Петухи у соседа Митрича орали с пяти утра, калитка скрипела на ветру, и роса на листьях ещё не высохла...

Мамин борщ всегда одинаковый. Не в смысле плохой или хороший, а именно неизменный: темно-красный, густой, с лавровым листом, который она кладет в самом конце и тут же вынимает. «Если оставить, будет горчить», — повторяет она часто. Я ела этот борщ в детстве, ела в тридцать, ем в сорок. И всякий раз удивляюсь: как вкус может оставаться прежним, когда я сама за эти годы несколько раз менялась до неузнаваемости? Воскресенье. Март. За окном типичный питерский пейзаж: серое небо и сырость. Весна пока существует только в календаре...

Муж сказал, что я сижу на его шее. И забыл, кто платит за его кредит — Надь, ну ты чего молчишь? Скажи им, что я тебя содержу! Я смотрела на него. Дмитрий сидел в кресле, развалившись, перед ним трое его друзей. Пиво, чипсы, футбол по телевизору. — Я тебя содержу, — повторил он, подмигивая приятелям. — Работает, бедная, в каком-то там офисе. А я её кормлю, пою, одеваю. Сидит на моей шее и живёт на всём готовом. Я держала поднос с закусками. Пальцы сжались. — Надя, поставь сюда, — он кивнул на столик...

Она могла уйти. Она знала, что могла. Но продолжала оставаться, и вот в чём причина настоящая Анна не устраивала скандалов. Она просто начала записывать. Тетрадь в клетку, синяя шариковая ручка, дата сверху. Как в школе. Только в школе она записывала формулы, а теперь вела что-то похожее на протокол: «18 октября, вторник. Ужин. Сказал, что картошка пережарена, что я никогда не умела готовить, что его мать делала иначе.» Зачем она это делала, Анна и сама не понимала. Но останавливаться не могла. Я знаю таких женщин...

Я завидовала Лене десять лет. А потом увидела, как она чистит зубы, и все поняла. Лена была из тех женщин, на которых хочется равняться. И ненавидеть за это. Сорок пять лет, двое детей, муж-бизнесмен, дом в центре. На каждом фото она улыбалась. Белые зубы, идеальный макияж, никаких морщин. Даже на утренних снимках в инстаграме, где все остальные выкладывают себя помятыми с кружкой кофе, у Лены был светлый пучок и чистая футболка. Я рассматривала её фотографии и сравнивала с собой. Я в старой кофте, которую носила ещё до свадьбы...

— Игорек, вы с Леной совсем запутались с финансами, — Галина Васильевна сидела на моем диване, сложив руки на груди. — Она тратит слишком много. Переходите на раздельный бюджет. Я стояла у плиты, доваривала суп...

Свекровь позвонила в субботу утром. Я ещё спала, и её голос в трубке показался мне частью сна. Про школу, где меня заставляли читать стихи перед всем классом. – Ниночка, ты не спишь? – спросила она громко, будто я была на другом конце города, а не в своей квартире. – Я такое придумала! На Андрюшин день рождения я пригласила своих подружек. Пятнадцать человек, представляешь? Я села на кровати. Сон отступил, но вместе с ним ушло и спокойствие. – Ирина Павловна, мы же договаривались. Кафе на восьмерых...

Я ставила чайник, когда услышала звук поворота ключа в замке. Раньше. Андрей вернулся раньше. Я улыбнулась, вытерла руки о фартук, пошла встречать. — Ты сегодня рано, — сказала я, открывая дверь в коридор. — Я ужин только... Я замолчала. Он стоял на пороге. И рядом с ним мальчик. Маленький, худой, в слишком большой куртке. Он смотрел на меня снизу вверх. Глаза огромные, испуганные. Руки сжаты в кулаки. — Кать, — Андрей шагнул вперед. — Это... Это Миша. Я смотрела на мальчика. Он вжал голову в плечи...