Текстофурия l Истории из жизни

Я сидела на краю дивана и смотрела, как Марина выбирает бокалы из серванта. Хрусталь звенел тонко, почти болезненно. Она развернулась, улыбнулась. Белые зубы, идеальная укладка, запах дорогих духов. Моя лучшая подруга. Десять лет дружбы. А вчера видела их вместе в его машине. У торгового центра, за углом. Муж целовал её в шею, она смеялась. — Лен, ты чего такая бледная? — Марина поставила бокалы на стол. — Волнуешься? Да ладно, десять лет брака — это же красиво! Я кивнула. Горло сдавило. Десять лет совместной жизни...

Марина стояла у банкомата и смотрела на экран, где мигала привычная цифра — её зарплата за месяц. Тридцать восемь тысяч рублей. Она знала, что должна сделать: снять всё до копейки и отдать Андрею. Так было заведено у них в браке. — Деньги любят счёт и одни руки, — повторял муж, когда она робко спрашивала, почему нельзя оставить хотя бы немного на карте. — Ты же знаешь, как я веду бюджет. Тебе еще надо поучиться. Марина нажала кнопку «Выдать наличные» и сложила купюры в старый кошелек. Читальня, где...

Телефон громко зазвенел очередным сообщением. Марина открыла сообщение. Из банка.Остаток: двадцать три тысячи. Должно было быть восемьсот сорок семь. Восемь лет откладывала по три, по пять тысяч. Каждый месяц для себя. Специально брала подработку и 10% каждый месяц откладывала. Знал ли муж? А то как же. Договорились с ним, он своими деньгами за подработку распоряжается. Я своими: положила на счет. Глядишь и % какой-никакой накапает. У меня мечта. Домик с участком, яблони, роса по утрам. Тишина и райское наслаждение...

Я так долго старалась забыть боль потери, что когда он появился в моей жизни, мне показалось — судьба даёт второй шанс. После смерти Сергея прошло два года. Два бесконечно долгих года, без малейшего преувеличения. Вот представь: каждое утро ты просыпаешься в пустой квартире, где даже эхо не торопится заглянуть. День за днём. Ночь за ночью засыпаешь с тяжёлой мыслью: похоже, счастье это больше не про тебя. Да, мама звонила упорно, будто пыталась вытянуть меня обратно в жизнь своей заботой. – Алло? Ну как ты? — спрашивала, и я слышала между строк дрожь тревоги и надежды...

Светлана стояла у окна. Чужая квартира — все вокруг ново, непривычно, будто взаперти в чьей-то чужой жизни. За стеклом — дождь. Тугие капли, как тяжёлые слёзы, ползут вниз, собираются в тонкие ручейки… всё сливается, всё течёт и не останавливается, как и её мысли. Иногда, кажется, что сам город рыдает вместе с тобой. Улицы пусты, машины лениво разбивают лужи, где-то вдалеке кто-то торопится под зонтами… А здесь, внутри, тихо и гулко. Светлана не знала, отчего ей так горько — то ли из-за всего произошедшего, то ли просто потому, что нынче пятница, и мир снова идёт не туда...

Лариса сидела на кухне родителей и смотрела в окно так, будто за стеклом разворачивалась драма века, а не обычный серый ноябрьский двор с голыми тополями и соседским котом на заборе. Чайник давно вскипел и остыл. Мать, Галина Ивановна, разливала чай, осторожно, словно боялась расплескать вместе с чаем хрупкое молчание дочери. — Ларочка, ну что случилось-то? — голос матери был мягким, как пуховый платок, которым она когда-то укрывала маленькую дочку от простуды и от всех бед на свете. Лариса молчала...

Утро началось с того, что Сергей, не отрывая взгляд от телефона, сообщил между делом: сегодня придут Маша с Виталиком. Татьяна замерла с чашкой в руках. Сегодня? Уже сегодня? В животе что-то сжалось и тут же развернулось волной радостного волнения. Новые друзья мужа. Те самые, о которых он так долго рассказывал, придут к ним домой. Быстро прокрутила в голове содержимое холодильника и поняла: придется бежать на рынок. Рынок встретил запахом укропа, мокрой земли и свежего хлеба. Татьяна ходила между рядами, выбирая лучшее: упругие помидоры, почти чёрные маслины...

Он исчез тихо. Без ссор, без прощаний, без предчувствия беды. Просто однажды дверь закрылась и больше не открылась. В доме остались его ботинки у порога, чашка с недопитым чаем и ощущение, будто из жизни вырвали страницу, не дав дочитать. Вечером телефон молчал. Ночью тоже. С каждым часом тишина становилась гуще, как холодный туман, в котором теряются ориентиры. Надежда ещё теплилась, но уже начала трескаться, как тонкий лёд под ногами. Утром стало ясно: он не вернётся просто так. С этого момента время пошло иначе: медленно, мучительно, растягивая минуты в годы...

Первый раз за всю жизнь кто-то смотрел на меня так, будто я достойна всего. Матвей не задавал лишних вопросов. Не морщился, когда я говорила, что живу в съемной комнате на окраине. Не удивлялся, что у меня нет машины и я езжу на метро по полтора часа до работы. Он просто был рядом, и этого хватало, чтобы город перестал казаться чужим. Познакомились глупо. Я уронила пакет с продуктами возле станции, апельсины покатились под ноги прохожим. Матвей помог собрать, донес до подъезда, попросил номер телефона...

Арина стояла у детской кроватки и слушала, как Мишка сопит во сне. Два года возраст, когда ребенок должен бегать по квартире вихрем, сшибая углы и требуя внимания каждую секунду. А Мишка научился играть тихо. Слишком тихо для двухлетки. Будто понимал, что папе плохо и нельзя шуметь. Мама устала, что денег нет даже на новые игрушки. В соседней комнате что-то глухо стукнуло. Сердце сжалось. Так было все время, когда доносились звуки оттуда. Арина бросилась к двери, едва не поскользнувшись на затертом линолеуме...

Темнота спальни была плотной, почти осязаемой. Анна открыла глаза, не понимая, что именно её разбудило. За окном едва проступал рассвет — тот неверный час, когда город ещё спит, но ночь уже отступает. Она повернула голову: место рядом пустое, простыня остыла. Тогда она услышала голос. Илья говорил на кухне, вполголоса, но отчётливо. Анна привстала на локте, прислушиваясь. Двадцать лет брака научили её различать интонации мужа: когда он раздражён, когда устал, когда пытается казаться спокойным. Сейчас в его голосе звучало что-то новое: холодная сосредоточенность человека, принимающего решение...

Антресоль раскрылась, как рот злой старухи, готовой выплюнуть правду. Алина стояла на стремянке и держала в руках коробку из-под каких-то давно забытых ботинок. Казалось пыль забивается в горло. Три недели ремонта превратили бабушкин дом в археологическую площадку. Слой за слоем она снимала чужую жизнь, чтобы построить свою. Коробка была легкой, почти невесомой. Алина спустилась, присела на подоконник. За окном август горел последними днями. Город плавился в жаре, а внутри этого картонного саркофага лежало что-то, от чего холодело под лопатками...