Зефирка

Господи, как мало нужно было, чтобы они остались вместе, как мало... Получили бы от властей землю и зажили бы как люди. Если бы их и в колхоз загнали, то и там бы они не пропали... И ледяные просторы Сибири были бы для нее милы — когда любишь, нигде не страшно. Влачили бы свое ярмо, как волы, вместе с другими такими же бедолагами. Ее, Аквиле, прокляли из-за брата, а он, Марюс, впал в немилость у властей за то, что стал на сторону обреченных. Как бы там ни было, она была бы ему предана душой и телом...

—        Клотильда? Обе тени дрожат, сливаясь воедино. Дрожат в лунном сиянии и лужицы. Неуловимой, загадочной дрожью пронизано все на свете. Ее, этой дрожи, столько, что хватает и на них двоих, стоящих в обнимку на грязном поле. —        Да, я Клотильда. —        Надо же — ребеночка прижила?! — удивляется Аквиле, не скрывая своей враждебности. — Мама в Каунасе, отец — в лесу. И когда же ты успела его... в такое ужасное время? —   Ради этого ты пришла? — раздраженно спрашивает Алмоне, собираясь повернуть назад...

Выстрелы прогромыхали в среду, по полуночи, после вторых петухов, а в пятницу у Путримасов запахло свежатинкой. Наконец объявился запропастившийся куда-то Черная Культя, а с ним и его сын Повилас. Алмоне в окне увидела, как председатель сельсовета, точа в руке немецкий штык, оставшийся после первой мировой войны, направляется в хлев, как вслед за отцом лениво семенит старший сын с подвязанной на груди рукой. Рядом с ним Тереселе с тазом, а следом за ними сама Юзе Путримене и оба младшеньких, брат и сестра...

—      Может, чего надо? — забеспокоился Черная Культя, подумав, не опомнилась ли она, попавшая по собственной глупости в беду, не вздумала ли ненароком просить у советской власти прощения. —     Нет. Мне ничего не надо. — Она слегка улыбнулась, не теряя достоинства. — Но мне хочется, чтобы кто-то позаботился о моем ребенке, если случится так, что он потеряет мать. Путримас с минуту думал. Лучше всего для всех было бы, чтобы она убралась поскорей в лес, но если решила иначе, то разве станешь толкать ее в объятия к врагу? —     Верно...

Сразу же после того, как Алмоне получила записку от Адомаса, ей приснился сон: чистое, без единого облачка, теплое небо обступало ее со всех сторон. За его прозрачной стеной простиралась бескрайняя пустыня, запруженная лунным сиянием. Алмоне знала, что сейчас пора полнолуния, что где-то должен висеть серебряный обруч луны, однако его нигде не было видно. Унылый, холодный свет струился прямо с неба. Потом весь простор вокруг наполнился звучанием колокола. Звуки его все крепли и крепли, пока, наконец,...