Интересное чтиво.

Майя все чаще думала, не совершила ли она оплошность оставшись в Орнове, еще тогда... Временами даже прикидывала, не произошла ли как-нибудь серьезная ошибка при самом при ее зачатии, ну, при рождении, по крайней мере. Звезды есть звезды, как кому хотят, так и светят. Об этом твердили и звездочеты-астрологи, коих теперь что ни день все прибавлялось: весьма тяжела для женской судьбы, объяснили ей, свинцовая поступь Сатурна, а тут и Венера явилась не ко времени, вот в чем все дело! И уже готовилась...

Киев не какой-нибудь Орнов, и уж чего-чего, а литераторов, даже маститых, в этом городе всегда хватало. Главный редактор «Горизонта» Виталий Ильич Недославский, к которому вконец потерявшая терпение Майя отважилась явиться прямо на квартиру, оказался гостеприимным, по-детски улыбчивым горбуном. Радушно проводив гостью в просторный, сплошь уставленный книгами кабинет, он угостил ее яблочным пирогом, напоил крепким чаем и очень пространно говорил о новых планах журнала. Силясь в воображении не спутать их со своими собственными, Майя почтительно и терпеливо молчала...

Она жадно впилась в текст. Однако, что это? Первая же строка шибанула боевым воззванием, а осмыслив прочитанное до конца, Майя от разочарования обмякла. Просто листок-инструкция с пунктами наставлений, что нужно делать, где и как. Нужно же было: 1) не мириться с собственной неграмотностью; 2) проверять свои новые стихи построчно; 3) сразу не спешить их печатать; 4) часок в неделю, в качестве легкой разминки, посвящать играм в буриме; 5) не чураться публичных выступлений в школах и ЖЭКах; 6) не забывать о творческих отчетах и т...

Пришлось, однако, Майе довольствоваться тем, что было вокруг нее, и вскоре многое, многое на этом свете показалось ей сварганенным шиворот-навыворот, одно к другому кое-как пригнанным, кривым, просто поставленным вверх тормашками! Тогда-то именно высветилась психологическая ее беда и очертилась главная жизненная проблема… И вот, как-то заглядевшаяся в ночной простор пятнадцатилетняя девочка задалась довольно странным для окружающих вопросом: Люди все чаще и чаще толпятся, Палками звезды сбивают с небес...

Этот звенящий инструмент в руках у мистера Трикса говорит о том, что всему бывает конец, даже аукциону... – Lapis exilis, то, что может исполнить любое желание, – неожиданно объявил он сам. – Да, господа, тот случай, когда стоит отдать последнее... Было бы что! Послышались сдавленно-умоляющие вскрики с названием немалых сумм – каждый стремился доказать, что это у него последнее. Майя видела, что в зале оставалось всего человек десять, и все необычайно перепуганные, с видом тяжкого протрезвления и страстного желания опохмелиться...

Несмотря на угрозу публичного оплевания, тот успел снять пальто и сейчас оставался в сером свитере и жгутом перекрученном нежно-померанцевом шарфике, из которого, как цепная собака из конуры, вырывался кадык; и вообще принципиальность занятой им в этом деле позиции была очевидна. – А не то... в мире ведь сколько угодно несчастных. – Вот именно! Кто в наше время счастливый! Сверхнаглость! Суперхамство! Кто же не хочет поживиться на даровщинку! – понеслись реплики из зала. Исстрадавшийся господин...

Невзрачный коротышка, едва отслюнив наличные, с помощью Кадмуса напяливал на пиджак кольчужную рубаху VI века и все воинственнее косился на лежащие рядом лук и колчан со стрелами, а его более мечтательный...

С последним ударом он исчез, и тут же неожиданно громко прозвучал голос Кадмуса: – Господа, прошу вас, успокойтесь! Протиснулся, наклонился, приложил ухо к сердцу покойного, заглянул под веко. Затем похлопал по плечу одного-другого свидетеля, смахнул невидимую слезинку, мужественно улыбнулся и сказал: –  Кто знает, он ведь и с самого начала мог быть трупом. Голоса и вправду стали спокойнее, многие послушно закивали. А к месту скорбного происшествия уже мчалась легкая и услужливая Серпентина, раздувая ветрилом прозрачную лиловую ткань...

Над волосяными макушками взлетело множество рук. Между ними, словно в лесу, заблудилась тонкая страдальческая шея. Она так вытянулась, что сидящая на ней жидковолосая голова, казалось, способна была достать до нижних подвесок люстры. – Двадцать тысяч сто, – обиженно, будто самому себе не веря, пропел дребезжащий фальцет. Но наперекор его жалобе уже неслась целая стихия вожделений. – Двадцать тысяч триста, – завопила соседка слева от Майи. – Двадцать с половиной, – взвыла базарная тетенька. – Двадцать восемьсот, – взревел некто невидимый...

Вторым стрингом шли ювелирные изделия и часы. Младшая часть присутствующих сразу оживилась, и денежные суммы подпрыгнули как весенняя ртуть в оттаявшем заоконном термометре. Вскоре в наличную собственность алчущих великолепия молодых супругов и одиноких любительниц роскоши перекочевали кое-какие изысканные перлы столетий. Три готических золотых кольца. Усыпанный жемчугами ренессансный браслет. Той же эпохи серебряный пояс и подвеска. Небольшая коллекция византийских драгоценностей. Алмазное ожерелье и диадема XVII века...

Кадмус представлял предметы торга, называл страну, эпоху, указывал стоимость, после трехкратного объявления финишной суммы звучал молоточек хозяина. Серпентина носилась с квитанциями, легкая точно сильфида, выхватывая их то из-за пояса, то из-за корсажа, а то вдруг просто обнаруживая среди воздушных складок своего пеплоса. Степенная супружеская чета купила два фигурных подсвечника под напутствие мистера Трикса, как великолепно они впишутся в интерьер их новоотстроенного в пригороде особняка...

Мистер Трикс обвел удовлетворенным взглядом обращенные к нему лица самых выносливых представителей обновленной нации, улыбнулся широкой понимающей улыбкой и воодушевленно продолжил: – И вот, друзья мои, вам, наконец, предоставлена эта возможность. Я знаю, что передо мной начинающие коллекционеры, но все приходит со временем. А вы, именно вы, и в этом я нисколечко не сомневаюсь, умеете добиваться своего! Даже невозможного! Кто-нибудь уже отыскал во тьме столетий свои полусгнившие дворянские корни?...