Алексей Наумов

Поезда стучат – Прощай... Уходи... Поезда говорят – В путь!.. Жёлтое солнце разлуки горит Не давая сердцу уснуть. Чёрные рельсы ведут за собой, Составы чеканят шаг. Кружится, кружится шарик земной, Колёсам железным в такт. И сердце, птицей, забыв про покой, Рвётся туда, из груди, Где жёлтого солнца слепящий зной, Где кричат поезда – Уходи!...

День был жарким. Словно старый, ленивый пёс, дачи почти не подавали признаков жизни, только изредка сонно ворочаясь с боку на бок, да и то лишь за тем, чтобы немедленно задремать ещё глубже и слаще. Лишь бабочки неутомимо порхали над душными садами, да стрижи весело сновали в небе, пикируя к крышам домов и наполняя воздух упругим шорохом и свистом. На закате жар спал и когда в небе проявились первые звёзды, участки стали оживать ожили. Люди принялись сновать по своим огородам, в воздухе запахло сильно припозднившимся шашлыком, а кое-где зазвучала музыка...

Среди каторжных снов, Между пайковых дней, Проклинали любовь, Забывали о ней. Хоронили мечты Расстреляв кое-как, А на братские рвы Водружали барак. Не прощали обид, Сохраняя их зло. У кладбищенских...

Есть люди, которые проходят через вашу жизнь незаметно, словно тени. Никита не из их числа. Каждый, кому он хоть раз пожимал руку, запоминал его на всю жизнь, хотя боль в раздавленной конечности проходила всего через месяц, а шум в ушах, от его громоподобного смеха, и того раньше... К 30 годам, Шутеев он научился пожимать руку в 1/43 часть своей чудовищной силы, так, что человек только подвывал от боли и беспокойно подпрыгивал на одной ноге. Некоторые , сравнивали его с Гиляровским, но...

Брожу по городу один, Ловлю свет фонарей... Моей печали длинен путь, Но сердце радо ей. Окину взором дом, бульвар, Мостов ночной пролёт... Кто в этом мире не грустит, Наверно, не живёт...

Я любил наш старый дом. Маленький и уютный, местами тесный, он весь пах дачей, её особым, дивным запахом, который был мне так мил с самого детства и, который, однако, я даже не могу толком описать. Верно, это было множество запахов слитых воедино. Запах потемневших от времени досок и проступившей на них капель смолы, ароматы зверобоя и мяты, пучками сохнущих под потолком на чердаке, лекарств, стоящих на столике у отца, запах потёртых ковров и старой лакированной мебели, скрипучей и уютной, запах...

Сады цвели той весной отчаянно. Всё было белым и розовым, но вместе с цветом, не бывало рано, пришла жара, а с ней, страшные торфяные пожары, каких не было четверть века, и пробушевали они до середины октября. Горький дым висел над дачами как сухой туман, заслоняя собой небо и скрадывая очертания домов и улиц. Всё замерло. Вся зелень увяла, не успев набрать силу, и лес стоял печальный и сухой, будто прислушивающийся к чему-то. Озёра и пруды пересыхали, и умирающие рыбы обречённо трепыхались в зловонном чёрном иле...

Пулемёт сыт, пулемёт рад, Утолил кровавую жажду. Горячее дуло упёр в Сталинград, Затаился... Ждёт... И я жду... Горит камень, горит лёд. Небо проела копоть. Свинцовая стайка рядом бьёт "А ну! Не высовывай локоть!" "С землёю сростайся, покуда жив, Твори могилку скорей! Следующий, будет твой разрыв! Глубже давай! Веселей!" От грохота тихо давно в ушах... Курю потихоньку, в кулак. С такой-то махоркой, я - падишах! Жаль мало отсыпал дурак... И снова злобный рык пулемёта Гладит площадь свинцовым веером...

В диспетчерской мучились недолго. Вскоре телефон опять взвыл. — Да что ж такое! — уже основательно разозлился я. — Да! Вы в эфире, говорите! — Выручай, Лёш… — Это самые плохие слова, которые я слышу за последний месяц! Что, опять? — Да тут одна наша машина заглохла. Мы пытаемся что-то сделать, но один заказ просто горит. — Ёлка какая нужна? — Три метра. У тебя есть? — Найдём… Куда? — Ты только не ругайся… Митино… — Что?!! — заорал я. — Да вы что, спятили, что ли? Какое Митино?! У меня ещё три адреса...

Едва-едва отъехали с очередного адреса, как телефон в моём кармане отчаянно затрезвонил. — Диспетчерская, Вась! Сейчас подкинут нам огонька! — Да вертел я эту диспетчерскую! — злится Вася. — Мы им что, разорваться должны, что ль?! — И не на две части, Вась, а штук на сорок! — Беру трубку. — Алё, блин! Что такое? — Вы где? — истошно орёт трубка. — В газели! — Да нет, — не понимают юмора на том конце, — улица какая? — Мантулинская. — Стой! — орёт диспетчер. — Стой на месте! — Тормози, Вась. Не иначе, пожар в другую сторону!...

День давно перевал за обед (которого у нас с Васей не было), и пробки в Москве катастрофически нарастали. Ещё час-другой, и начнётся полный ступор, и Вася отчаянно продирался сквозь поток, совершая непрерывные объездные маневры и страшно ругаясь на “чайников” (каковыми были все водители частного легкового транспорта). Я поддерживал его. Это была своеобразная разрядка перегруженным нервам, и мы с упоением отдавались ей, кроя всех почём зря. — Да куда ж ты щемишься, урод! — весело орал Вася на зазевавшегося “шОфера”...

— Ну и где? — А я откуда знаю? Табличек нет ни хрена! Вон вроде какая-то… — Точно. 45. А у нас какой? — 47. Вон он, у шлагбаума. А вот и вывеска “Плитка”. Приехали. — Прям в магазине будешь ставить? — Ещё не знаю, но адрес наш. Заезжай на стоянку. — Скажи ему, чтоб открыл. — Ага. Я вылез из машины и подошёл к малюсенькой, как дачный сортир, будке охраны. Там сидел щупленький дядька и смотрел переносной телевизор. — Здравствуйте! Откройте нам, пожалуйста, нам вот сюда нужно, в “Плитку”. Мы ёлку им привезли...