Альбина И "Правдивые истории"

Не во всех местах железной дороги поезда отбрякивают знаменитое ту-дух-ту-дух. Там, где рельсы проложены длинные и стыков мало, почти не бывает стука. Электричка двигалась именно по таким рельсам. Поэтому она просто жужжала. Люди в ней раскачивались в такт ее гулу. Сухонький старичок в черном с тонкими полосками пиджаке и серой кепке оперся на палку. Он сомкнул на ней свои пальцы в синих кольцах, оперся щекой и смотрел в окно. За окном проносились деревья. Вот так же пронеслись его молодые годы. Богато событиями. Но будто мимо все прошло. Старичок ехал из собеса. Хорошенькая девчушка - инспектор по начислению пенсии называла его по имени отчеству и вежливо спрашивала еще какие-то документы. Когда-то такие вот девчонки висли пачками у него на шее. В те времена его звали Медный из-за цвета волос. В городе С он был известной личностью. Друзья его уважали. Враги – боялись. С тех пор от медной шевелюры остались только седые клочки. И девчонки на нем уже не виснут, а вежливо зовут по имени отчеству. На станции города М в вагон влетела ватага парней. Компания разношерстная. Были местные, М-овские, и из соседнего города С. Парни города С со стариком вежливо поздоровались – земляки. Расселись по твердым скамейкам. Динамик прохрипел «двери закрываются» и электричка с гулом двинулась дальше. На середине дороги парни соседних городов сцепились в драке. Или они специально в вагоне встретились для выяснения отношений, или непосредственно здесь что-то не поделили – никто уже не помнит. Те, кто к битве отношения не имел, сидели на своих местах тихо и наблюдали. Некоторые упорно смотрели в окно и не обращали внимания на бойню. Кто-то предпочел уйти в более спокойный вагон. Старичок в кепке внимательно следил за развитием событий. Битва была пацанская – больше не для результата, а для процесса. Сколько они друг друга колотили, никто и не засекал, наверное. Однако через какое-то время парни города С стали потихоньку сдавать. Многие из них лежали на полу. Сверху сидели парни города М и продолжали дружно мутузить неудачливых соперников. Дедушка в кепке сощурился. Он оторвал подбородок и выпрямился. Сначала нервно подергивал пальцами. Снял с головы кепку и помахал ею, как будто хотел наподдавать более везучим М-овцам, чтоб помочь своим землякам. Его палка то и дело отрывалась от пола, подпрыгивала в трясущихся руках. Старик протер кепкой лицо. Встал, качаясь от движения поезда. И прогремел хрипловатым от долгого курения голосом: «ТИХААА! Медный говорить будет». Борцы города М замерли с занесенными кулаками. Встали с пола парни города С и скинули своих недавних агрессоров. Все замерли – кто сидя, кто стоя, готовые внимать каждому слову авторитетного деда. Дедушка оглядел братков внимательно. Усмехнулся одними глазами. Махнул призывно своей палкой: «Бей их, ребята!» Сел и удовлетворенно откинулся на твердую спинку скамьи. Картинка Шедеврум

"Дышать не забывай, милая", - успокаивала она роженицу так же, как успокаивала всех в таких случаях. Наконец настал самый главный момент. Показалась головка, а потом и полностью ребенок. Лябиба-эби положила ребенка на живот маме, прокалила нож, чтоб отрезать пуповину, потом повернулась к ведру, которое оставила у входа. "Только не читай, не надо ему", - устало попросила новоиспечённая мамаша. "Да ладно, помню". Она подошла к ведру и вскрикнула. Там оказалась не вода, а молоко. "Да, у нас так уж". Повитуха кивнула, взяла кричащего младенца и понесла к ведру. Она окунула его три раза. И когда опускала в молоко третий раз, осторожно скинула в ведро свое серебряное кольцо. Потом она завернула новорожденного в тряпку, которую нашла рядом. После этого дала его матери и позвала отца. "Ты это, того, дорогу найдешь? Как из двери выйдешь, прямо иди, не сворачивая. Так и выйдешь. Не оступись" Лябиба-эби побежала домой. Было ещё очень темно. Хотя по ощущениям должно было уже светать. Она добралась до края своей деревни и тут выглянул месяц. Он просто выплыл непонятно откуда, потому что на небе не то что туч, лёгких облаков не было. Повитуха зашла в дом с молитвой. Она взяла полное омовение, не переставая молиться, а потом всю ночь до утра совершала земные и поясные поклоны и перебирала четки. Она задремала на рассвете. Но ненадолго, потому что когда очнулась, солнце ещё не взошло. Она встала и пошла по домам. Люди как раз встают, чтоб выгнать скотину, а потом будут завтракать. Вот до завтрака надо успеть. Лишь бы это было в ее деревне, а не в других соседних, потому что туда она не успеет. Она стучалась в каждую избу и просила показать посуду с молоком. Некоторые варианты сразу отметались, потому что посуда была слишком маленькая или глиняная или просто не та. Некоторые ведра были плотно закрыты, хозяева утверждали, что с молитвой. Но она все же проверяла. Она шла от дома к дому просто проверяя посуду с молоком, отвечая на все расспросы, что объяснит все позже. И по деревне за ней вереницей ходили уже те, у кого она была. Она не обращала внимания. Ей надо было найти. В доме на краю она нашла нужный сосуд. Ведро так же висело на заборе, как и тогда, когда тот снял его. Молодой мужик, которому молоко принесла его бабушка, был один. Молоко висело по прежнему без крышки, даже полотенца не было. "Да забываю я молитву. Бабушка напоминала, забыл. Жена к своей матери уехала с детьми. Она не забыла бы. А я после работы пришел, молока попил и спать лег. Да и не верю я в ваши молитвы". Повитуха попросила ещё одну посуду. "Там на дне лежит кольцо. Это мое. Оно серебряное, старинное, с голубым прозрачным камнем. Если это так, я расскажу как оно там оказалось" Парень посмеялся, конечно, но посуду принес. Он хитро улыбался все время, пока молоко перетекало из одного ведра в другое. Когда же молоко полностью вылили, улыбаться перестал. На дне лежало старинное серебряное кольцо и поблескивало голубоватым камушком.

Повитуха (с элементами хоррора) Стук. Легкий такой, осторожный, но настойчивый. Лябиба-эби сидела не шевелясь, боялась посмотреть в окно. Она начала читать молитву. За окном ругнулись и постучали сильнее. "Да по делу пришел, не трону, - голос хриплый, скрежущий, - выходи, не читай только". Ночные посетители не были для Лябиба-эби неожиданностью. Именно ночью ее чаще всего и звали. Или под вечер. Ее подопечные именно в это время нуждались в ней больше всего. Она уже 30 лет была повитухой. Помогала самым разным женщинам в родной деревне и в соседних. Но именно сегодня ей было не по себе, когда она услышала, как в ее окно кто-то стучит, как будто скребется. Потом, когда вспоминала, она подумала, что жутко было именно из-за самого стука. Обычно мужья ее подопечных стучат резче и громче. Но сначала бывает слышно как они подъезжают на телегах или лошадях. Потом слышен скрип ворот или стук в ворота. А тут не было слышно ничего. Просто стук, при этом очень слабый. Лябиба-эби посмотрела в окно. Видно было плохо, просто силуэт. Сначала мысль - просто не открывать. Но ведь там какая-то женщина рожает. И ей нужна поддержка и помощь. Повитуха решила выйти. Она взяла самый большой нож и кочергу. Тот, к кому она вышла усмехнулся. "Сказал же, не трону, чего ты". "Да кто ж тебя знает? Чего надо?" "Ты это, того, ты что ль повитуха?" "Ну я. Рожает кто у тебя?" "Жена рожает. А мы это, того, нашей повитухи нет. Померла не кстати. Ты это, того, помоги что ль". "Помогу. Только ты впереди ступай. Я за тобой. Даже не думай мне тут дурное сделать". Лябиба эби подумала, что боится зря. Брать у нее особо нечего. Убивать просто так не всякий осмелится. Есть, конечно старинное серебряное колечко от бабушки. Зря она его дома не оставила. С перепугу и не вспомнила. А сейчас уже поздно. Лишний раз спиной к этому поворачиваться не хотелось. И все же было отчего-то жутко. Не в том, что полночь дело - ей не привыкать к тому. И не в том, что мужик опасный - наоборот, щуплый такой, меньше самой повитухи раза в два, а она женщина боевая, сильная, один раз такому треснет - он рассыплется. Может быть сама атмосфера ночная сегодня именно ее пугала. Он подошёл к какому-то забору и снял ведро. Что было в ведре она не видела, только заметила, что оно ничем не прикрыто. Но почему-то снова испугалась. Луны не видно, темень, дорога странная, незнакомая - как будто тропинка есть, а по краю ее нет ничего: пустота, бездна. Лябиба-эби начала читать молитвы. "Да перестань ты, кому сказал! - взвизгнул мужик, - просил же. Сказал же - не трону". И она вдруг поняла кто перед ней. И ей стало ещё страшнее. Он усмехнулся и сказал: "Нечего бояться. Кому бояться нужно, тот сам знает". И пошел, уже не оглядываясь и не останавливаясь. **** Они пришли к низкому темному строению, у которого местами облупилась штукатурка и торчала дранка. Изнутри послышались жалобные стоны. "Ничего, - крикнул он, - привел, - а потом обратился к ней, - ты это, того, иди, а я снаружи, ведро возьми, это чтоб мыть". Внутри было сумрачно, но не слишком темно. Она видела очертания предметов, скудной мебели и валяющихся повсюду непонятных вещей. И вдруг поняла, что это чья-то баня. По привычке хотела зайти с молитвой, но вдруг увидела как хозяйка дома жалобно на нее смотрит: "Да куда ж уйду-то, сейчас?" А потом вцепилась в угол лавки и застонала. И этот стон включил в Лябиба-эби повитуху. Она оставила страхи за порогом и начала работать. В принципе какая разница для нее сейчас кто нуждается в ее помощи: женщина или... сейчас она просто работает. "Ты это, того, не читай ничего, не положено у нас", - крикнул снаружи хозяин дома. Лябиба-эби уже не боялась. Кочергу она бросила у порога. Нож за пояс заткнула. Они не помогут здесь. Зато она знала что поможет, если будет опасность. Роды были тяжёлые. Хозяйка дома от стонов перешла к вою, а потом и к крикам. Но повитуха была опытная. Она знала что и когда сказать, а когда промолчать. Она видела когда идёт не по правильному пути и знала как направить. Тут все было под ее контролем.

«Ни дня я его не любила, а как он умер, так и я умерла вместе с ним» Мы разговаривали в ее доме. Говорили о разном. Но все разговоры в итоге сводились к тому, что делал ее муж, пока был живой. Показывала вещи, которые от него остались - все подписаны его именем аккуратным каллиграфическим почерком и уже другим торопливым дописан к нему уменьшительно-ласкательный суффикс «чик». Она показывала мне семейные фотографии и рассказывала их историю. Поженились без особого согласия. Не в традициях обеих семей было какое-то согласие спрашивать. Какая уж тут любовь. Потом дочка родилась. А потом сразу тройня. И все. Надо жить. А разводов в семье никогда не было. Поэтому так и жили. Не особо мирно, но без скандалов. «Вот на этом фото... Нам "горько" кричат, а я в жизни никогда не целовалась, что же тут перед фотоаппаратом буду», - говорит с достоинством. На фото тоже сидит с прямой осанкой, сдержанным выражением лица, а муж ее к ней полностью развернулся, но между ними как будто невидимая стена, и преодолеть ее он не может. А она теперь разглядывает фотографии и как бы с ним, но между ними стена ещё более непреодолимая. Она в принципе ведёт себя по королевски. Осанка, выдержанная речь, размеренные манеры. Она из интеллигентной семьи и так и выглядит. Муж ее тоже не из простых работников, но выглядит проще и к людям ближе. «Он внезапно умер. Сердце. Не успела даже ничего сказать. Увезли и все», - говорит и теребит в руках линейку, где твердым мужским почерком написано его имя и женским торопливым добавлен суффикс «чик».

Опубликовано фото