Пройдёмся по талии

общались по телефону с одним человеком про мечты, и по пути наткнулись на Коста-Рику. там есть калибри, и я много говорил про них; не факты, а просто про них. мы смеялись, что мы - два нахлебника, и мечтаем быть счастливыми в этом. говорили как ночью оторвёмся от друзей и двинем по переулкам. я много думал о тактильности на тех тёмных улицах, об интиме, и испанской гитаре, но сдерживал себя. я понимал, что одной фразой могу всё испоганить, и не озвучивал то, что конечно, под этим всем подразумевалось. наверно я старею, всё труднее корчить из себя легкомысленного придурка в какой-то момент я сказал что-то типо "да, пойдём ночью. будем гулять в окружении калибри". а она сказала - Все калибри по ночам спят. какая прекрасная, грустная, реалистичная и одновременно красочная фраза. все калибри по ночам спят

Зимой я снимал квартиру с одним добряком. От него требовалось не много: нельзя было привлекать внимание соседей, не водить всяких сомнительных дегенератов, платить за свою половину хаты, убирать за собой, и не ёбнуть себя в ванной…ну да, всё-таки достаточно много. Прихожу я днём, а он дома. - Ты теперь в ночную шлюхой работаешь? Решил вернуться к истокам? - говорю я. - Тока без твоего недовольства. Меня уволили. Я смотрю. Он сидит на моём диване, потому что для последней оплаты своей половины аренды именно я дал ему в долг. Он работал на гриле в ресторане и у него были больные ноги. Кухня ресторана была в подвале. Приходя на первую смену, он переобувался в кеды, отрабатывал 3 дня, клал кеды в пакет и совал в рюкзак, чтобы высушить их дома. Но в этот раз на выходных он забыл вытащить пакет из рюкзака. - ... и они три дня прели там. А ты знаешь как у меня болят ноги. Это правда, иногда у него так ныли ступни, что он не спал по несколько суток. - Так, - говорю я. - В общем, я ко всем, а ни у кого нет сухой сменки, даже шлёпанец нет. Лицемеры сраные. Когда им нужно кабачкового салата, или шпашкой угостить, так все тут как тут... - Давай уже, что... не отвлекайся. Гнилая обувь. - Ну я не могу даже ногу поставить в них, кеды как лёд. Боль адская, я в ловушке. Понимаешь? Мечусь туда-сюда. Я так разнервничался: уйти не могу, снять не могу, заказы пошли. А там у нас ещё плитка ледяная. - И что было дальше? - говорю я. - Я поставил кеды на гриль. - Что ты сделал? - Буквально на пять минут, чтобы они прогрелись. А они по камерам увидели, и всё. - Ты поставил грязные, вонючие как смерть кеды на решётку где жаришь стейки, каждый из которых дороже твоих мерзких китайских башмаков в 5 тысяч раз?! - Ну если так говорить - всё будет звучать ужасно. - Ты стоял в носках на кухне? - Да, но всего пять минут, - говорит он. - А ты случаем по утрам хером по сковородке нашей не водишь, ну так, чисто в качестве профилактики. - Нет, только по твоей зубной щётке. - Прости, что назвал тебя уродливой шлюхой. Ты ещё и тупая. Помню я сел и стал смеяться, не мог себя контролировать, а он всё говорил и говорил. Я знал, что мы вылетим с хаты, но не это было главным. У меня было странное новое ощущение, будто я уставшая женщина, а его слова шли каким-то потоком, но не долетали до меня. Слова выстреливали из его рта, делали дугу, и втыкались в пол у моих ног. Он говорил, что найдёт бабки, что если надо, сам поговорит с хозяйкой, и подобное тарахтение. Но за несколько лет, что мы знакомы и те пол года, что снимали жильë, я вдруг отчётливо осознал, что живу с неудачником. Да, вроде в его словах была логика, но впервые в её цепочке я заметил какую-то невидимую нить, которую не ощущал никогда ранее, и которую мужчинам видеть не дано: то у него что-то украли, то какая-то наркоманка его взяла в оборот и нас чуть не обнесли. Ну забыл он вытащить кеды, с кем не бывает(?), ну не мог одеть, ну не сдружился с пацанами, не отпросился, чтобы купить шлёпанцы в ближайшем Перекрёстке, испугался шефа-дебила, но все факты вместе были пронизаны чем-то единым, чем-то, что очевидно не собиралось прерываться. Я опёрся головой о ладони и предчувствовал, что какой бы сценарий из всех возможных не пошёл с этой секунды рядом с этим человеком, хорошим человеком, как бы вариации не множились, всё равно через какое-то время они все неизбежно соединятся в один и тот же склизкий финал, это неизбежно. Я съехал. Через три месяца я узнал, что месяц назад на моего приятеля завели уголовку за то, что он сбил человека на арендованной машине. Иногда паршиво, что ты оказываешься прав. а. тапочкин

Я пиздец азартен и работаю в шикарном ресторане. Не знаю как меня взяли, наверно поверили в моё резюме. Правды в нём было мало, по этому когда мне недавно предложили сыграть в шахматы я был заинтересован. - На что? - говорю я. - Просто. - говорит су-шеф. - Нет. Давай на касарь. Одна игра, первая. Он засомневался. Вот я болван, назвал слишком большую сумму. - 500 рублей. - говорю. - Нет. - Да ты задрал! Ты не знаешь как я играю, я не знаю как ты. Хорошая сделка. - Нет. - Пидара ответ. 400. - Нет. - Всё, я не буду больше с тобой об этом говорить. На три чизкейка? - Ладно. Попался. Я выставляю себя как хитрый стратег, но на самом деле я - картёжный клоун. Я был уверен больше чем на 65%, что выиграю. Это не пустыня, это тропинка по лесу, а я люблю тех, кто играет на мизерных шансах, кто проигрывает, и ставит своё. По этому восхищаюсь школьниками в «Умники и умницы», которые идут ва-банк, всегда за них болел, только за них. Так что нахуй восхищение, но читайте меня, и, возможно, я вам когда-нибудь подрочу на Малой Бронной, или мосту в Будапеште, если будете паиньками, или если нам обоим больше ничего не останется. Одна партия. Он сел рядом. Я начитаю: e2e4, e7e5, конь на f3, d7d6, слон на f4. Слон меня бесит, пешка на h3. Слон давит коня-королева слона. Он думает, что ещё всё впереди, и это чистая правда. Правда. Но правда если не прикасаться к коню на b, что он и делает. Я быстро двигаю ферзя и протягиваю руку. Изи мани, сука. Это не детский мат, но Фелидор бы за такую победу отнял два моих куска из трёх. Но этот парень всё равно визжал, что это детский мат. - Да это не он! - говорю я. - Играем ещё! Утром следующего дня я съел чизкейк, и скинул ему фото грязной тарелки. С этого момента мы стали спорить обо всём, но уже без шахмат. - Давай на цу-е-фа? - говорит он. - На один чизкейк. - Давай. Я проебал. - Давай на то, сколько весит эта коробка? - говорит он. Пластиковая коробка с железными мисками, маслом и пергаментом. Я называю вес. Опять проебал. Ложка? Я не знаю. Всё равно проебал. Сколько весит шпилька? На 10 подтягиваний - говорит он. Здесь я был в шоколаде. Потому что вес своей бывшей, её 54 килограмма я знал как зайца сокол в сухом поле, как педофил детский смех через приоткрытую форточку, как рыбка солнечный луч через три мутных стекла. Я поднял шпильку как бы снизу, как берут женщину на руки, по крайне мере использовал именно те мышцы. - 36 - говорю. - 18 - говорит он. Да ты нихуя не знаешь. Мы потянули шпильку со всем барахлом к большим весам. Подносы трясутся, а грязный пергамент летел на пол и оставлял дорожку из горелого кунжута. Эта хуйня не хотела становиться. Тогда он вытянул волнообразный противень и положил на весы. - Ставим так. - Щас по камерам увидят, нас выебут. - говорю я. - Делай что говорю. Не выебут. 34 килограмма. - НаНахуй! - заорал я. Три дня мы сходили сума. Я выигрывал и проигрывал. Потом я прикатил к матери счастливый как кот, но мне всё равно пришлось выслушивать её бред про моих талантливых племяшей от других, более НОРМАЛЬНЫХ её сыновей. Подожди-подожди, я первая. Она говорила с ними по видеосвязи. Маша - лучшая по французскому и её переведут в какую-то элитную школу, чтобы она имела шанс поступить в заграничный университет. Она показывала матери три вида шпагата и ещё какие-то гимнастические хрени, хотя я бы не стал здесь особо гордиться, но наверно я просто больной, спиши‌те мне. Какая умница… -…Я только забыла как назывались эти фигуры. Она мне говорила, а я всё забыла. - Не переживай, она потом тебе опять скажет. Другой тоже что-то там молодец. Серебро на городских соревнованиях. - Там мэр приезжал, представляешь? Вручал медали. Cейчас фото покажу. - она взялась за очки. - Не надо, я верю, - говорю я. - Неужели у нас в роду наконец-таки пошла светлая полоса, ГОСПАДИ. А ты что хотел? Что-то на работе? - Да… ничё особенного. Всё по старому. На самом деле мне безумно хотелось поделиться тем, что Давид поспорил со мной на карбонару и картошку фри, что я не смогу простоять 5 минут на одной ноге и не сдвинуться с места. Я победил. аликпер тапочкин

Ночной корпорат был в самом разгаре, и во второй половине я взял её под руку и сказал: - Слушай, слышишь? Пойдём прогуляемся по ночному Питеру? Уйдём от сюда. - Ты хотел сказать Ростову. - Что? - Ты хотел сказать Ростову! Ростову, а не Питеру. - Да-да. Мне стало грустно, потому что у меня давно не проскальзывало что-то на столько искреннее, а она не поняла, да и мало бы кто понял. аликпер тапочкин

в рестике на корпорате про^^ал телефон. больше всего боялся, что блог стырят. утром сходил и забрал. но когда шёл обратно увидил этот шедевр. какой талантливый художник! я правда не знаю может это фрагмент какой-нибудь картины, но если это ещё он сам придумал, то это ваааще немыслимо. вот стопудова живёт в подранной коммуналке, ни денег, ни будущего, нихера.

на посиделках сегодня девушка одна, поэтесса, молчала молчала, мы уже расходиться собирались, "на донышке" оставалось, а она подняла бокал и такая: - Знаете, есть такая фраза: мы не выбираем, кого любить. Вот, без разъяснений, давайте за тех, о ком молчим, либо о ком мало говорим. у неё в конце задрожал голос. чёкнулись молча и разошлись. но уверен, будь мужланы из-за стола в одиночку, разрыдались бы как суки, в том числе и ваш непокорный неслуга

культ на лжи Эта фотография 1957 года вторая причина по которой советские граждане любили Хемингуэя, после его книг разумеется. Маскулинность, уверенность, сила в лице писателя, роднящие его с героем «Старика и море», идеально гармонировали благодаря свитеру грубой вязки с «растянутым» воротом. После этой фотографии в СССР началась мода на подобную вещь, «как у Хемингуэя», хотя она была и до этой фотки. Альпинисты, путешественники, геологи, даже Высоцкий щеголял в чём-то подобном, и это было круто. Вот только советские граждане не могли предположить, что свитера, которые есть у них, и продаются на каждом углу, совсем не такие как на фотографии. На самом деле Хемингуэю его подарила четвёртая жена на день рождения. Свитер был спецзаказом модному дому Christian Dior, когда бренд ещё занимался только женской одеждой. Свитер вязался для него вручную, и такая вещь стоила немыслимых денег, даже по меркам «капиталистической» Америки.