Шебби-Шик

– Это что? – спросил Гена. Он потянулся к шкафчику над мойкой за своей кружкой, как тянется каждый вечер, и рука у него так и повисла в воздухе. На левой дверце, на кусочке пластыря, висела картонка от коробки. На ней моим почерком, маркером, было выведено: «НЕ ТРОГАТЬ СУТКИ». Гена прочитал, подумал и убрал руку. – Магнит, – сказала я. – Чтобы дверца не стучала. Пять минут клеить, сутки ждать. Я ждала, что он хмыкнет и спросит, где я такую штуку взяла. Гена у меня до пенсии работал наладчиком на станкостроительном, и любую железку сначала вертит в руках, а потом уже ругает...

Стёкла в мамином серванте всегда ходили по пазам с сухим шорохом, будто кто-то листает газету. Я помню этот звук с детства и в то воскресенье, четвёртого октября, первым делом потянула левую створку вбок. Она не поехала. Внизу стекло было в квадратах от скотча. Серые полосы клея шли рядами, как окна в доме напротив, а поверх них, снаружи, кто-то нарисовал фломастером цветок: красная серединка, синие лепестки и зелёный стебель до самой рамы. – Мама, ты посмотри, что они сделали с бабушкиным сервантом, – сказала у меня за спиной Алёна...

Комод Серафимы Поликарповны я узнала по ножкам. Сорок лет он стоял в квартире напротив моей, а в понедельник вечером стоял у мусорных баков под акацией, и кто-то уже успел поставить на его крышку ведро с засохшей краской...

– Или переносите свою уборную, или пишу на вас в правление. Сказали мне это через забор, в субботу вечером, в конце августа. Я как раз сидела на корточках в кабачках и подняла голову не сразу: сначала дорезала тот, что был в руке. Над сеткой стояла новая соседка, Элеонора Марковна, в садовых перчатках, и держала у носа белый платочек. Платочек пах лавандой, это я узнала потом. А тогда я видела только, как она его держит: будто стоит не у себя на участке, а у мусорных баков на вокзале. – И вам добрый вечер, Элеонора Марковна, – сказала я...