Анна Кузьминых

Девочка моя.    Я слышала, как после вчерашней нашей ссоры ты кричала в своей комнате: «Мама тупая, ту-па-я!». И пинала ногой что-то мягкое. Спасибо, что перед этим ты попросила выйти младшую сестренку. Спасибо, что плотно закрыла дверь. Спасибо за бережность. Я не знаю, откуда в тебе это, в твои нежные семь. Мне хочется верить, что от нас с папой.    Думаешь, когда я слышала это, я переживала горечь? Нет, малышка, я чувствовала облегчение – вместе с тобой. Если кастрюля с солянкой кипит, скорее снимай крышку - иначе ее снесет паром...

- А-а-а-а-антон, тормози! – воплю я мысленно, вдавливая в пол педаль несуществующего тормоза. «Фольксваген» резко останавливается. Адреналин. Много-много адреналина. Не подозревая о буре внутри меня, пешеходы продолжают идти на зеленый. Я откидываюсь на спинку кресла. Мне кажется, виной всему навигатор. Антон то и дело сверяется с ним: левым глазом – рулит, правым – «сидит» в телефоне. Понимаю, что ему, капитану нашего потрепанного жизнью, но симпатичного «корабля», иначе никак. Мы Калининград пока только-только изучаем...

Моя мама из тех, кому не все равно.  Ей не все равно, что у меня морщины.  - Не хмурь лоб, - в тысячу первый раз заклинает меня мама.  И ещё она говорит, с сомнением рассматривая мою шапку брусничного цвета:  - Бордовый старит тебя. Купи себе жёлтую.  Мама пытается расправить рукой гармошку морщин на моем серьезном надбровии. Три горизонтали и одну вертикаль. У нее мягкая ладонь, плоть от плоти сдобного теста.  Я знаю, она хочет стереть с моего лба излишнюю озабоченность хлебом насущным. Чтобы я стала такой же легкой, как сорок лет назад...

Всего три таможни, четыре штемпеля в загранпаспорте, одна встреча с литовским консулом, одно обнюхивание хвостатой ищейкой, и мы – удивительно, да? – попадаем из России в Россию. До Калининграда можно домчаться и боингом. На самолете быстрее и даже дешевле. Однако я страшная трусиха, поэтому наш вариант более приземленный. Не крылья, но рельсы. "Янтарь". Чтобы с позвякиванием ложечки о стакан в подстаканнике. С белоснежной постелькой. Ну, и без шанса рухнуть с небес на землю. Максимум, с высоты второй полки...

Тебе 43, ты шагаешь по заснеженному двору после массажа, возрождающего шею с намеками на остеохондроз, и думаешь, что как это здорово вообще-то сдаваться в руки врачей, пока петух не клюнул, по–взрослому так, и про планы на день думаешь, и что было тогда, и что будет потом, и внезапно ловишь себя на чувстве, что вот до ужаса хочется, прямо сейчас, упасть, свалиться, кувыркнуться в белую бездну по краям узкой дорожки, а снега за ночь нападало много, и он как сахарная пудра, как мороженое, как молочная...

Пританцовываю, перебегаю с места на место, изгибаюсь, подпрыгиваю и встаю на цыпочки. У аистов - фотосессия. Белоснежным моделям моим, правда, плевать на эту суету с высокого бетонного столба. Как и положено величественным особам, они спокойны, медитативны даже. То ли дело художник внутри меня! Он зачарован этой крылатой парочкой, жаден до удачного кадра и стр-р-растно выбирает ракурсы...  Аисты мне с детства казались кем-то вроде небесных посланников. Воплощением грациозности и изящества (этакие кавалеры и дамы на балу), а теперь – и верности...