TM_SensIF

Если дом может быть печальным, то это была именно печаль. Он стоял в стороне от шумных дорог, в окружении чужих, совершенно непохожих домов другой эпохи, на улочке, когда-то шумной, а нынче превратившейся в тупик. Этот проезд давно не убирался, не освещался. Ветер гонял в темноте пакеты и бумагу вперемежку с осенними листьями. Фасад дома был покрыт трещинами старости. Геометрия прямых линий нарушена, а вместо черепицы (черепицы на доме не осталось вовсе), дом покрывал типовой серый шифер. Дом был сильным...

Я не могу праздновать 9 Мая. Для меня это не праздник, это день скорби. Тридцать миллионов погибших официально. А ещё пропавшие без вести, раненые, искалеченные, попавшие в лагеря на Родине… Зачем устраивать парад? Зачем превращать войну в шоу? Это не игра. Война некрасивая, страшная. Война – это смерть, боль, кровь, грязь, слёзы. И победа в войне имеет тот же вкус. Где здесь радоваться? Я не видел, чтобы люди, пережившие смертельную болезнь, как-то веселились своему выздоровлению. Тихо всё, скромно, с близкими в узком кругу...

Господь Бог – видеомонтажёр. Он говорит: «Давай, показывай, что ты мне принёс. Посмотрим, что из этого можно сделать. Да, твоя жизнь это видеоряд. Да, ты и главное действующее лицо, и оператор, и все остальные. Я всего лишь собираю и упаковываю». Господь Бог – видеомонтажёр. Он хватается за голову и кричит: «Ну как?! Как из этого собрать приличный фильм?!» Перебирает материал, вздыхает и выходит покурить на облако. Он повторяет: «Пожалуйста, доводи сцены до конца. Начал движение – доведи его до конца...

Она уйдёт… Она обязательно уйдёт… Просто уйдёт, не сказав причины. И ты не будешь обрывать её телефон, писать её письма и искать с ней встречи. Ты всё знаешь уже сейчас. Сегодня замечательное утро. Наконец-то выглянуло солнце, город нехотя просыпается после рабочей недели. Солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь задёрнутые шторы. Она ещё спит, натянув одеяло почти до глаз. Её длинные золотистые волосы разбросаны по подушке, такой же белоснежной, как и её кожа. Невозможно не любоваться. Её одежда...

Утром Уголки губ в зеркале Должны смотреть вверх Пей Чистую воду, Немного, часто, везде Забей На жирную еду И пафос ресторанов Уходи Если скучно Выключай фильм, закрывай книгу Говори Дорогому – дорого Красивому – красиво Не жди Больше чем Пятнадцать минут Не мешай Благородный яд С суррогатным пойлом Не смотри Телевизор и на возраст В декольте...

Она волшебна в тенях вечера. Отблески свечи играют в ее глазах. Она берет мою ладонь и прижимает к своей щеке. Проводит моей рукой по своему лицу, вдыхает аромат моей кожи. На меня накатывает дрожь. Она шепчет: «Напишешь про меня?» Замолкает. Смущенно улыбается, отводит взгляд, задумывается. Долго молчит. По ее лицу пробегают тени мечтаний. Она очень красива. Я хочу это написать. Слезы катятся по её лицу, она ревёт, как ребёнок. Тихо всхлипывая, бурным потоком. Без видимой причины. Раскрасневшееся личико, сбившееся дыхание, неловкие движения...

Жил был кот, который умещался только в Питере. Ему было безразлично тесно в Москве, его категорически давила со всех сторон провинция и безысходно стесняла заграница. Питер был как раз его размер. Стоило коту появится в Питере, как его тут же принялись рисовать местные художники. Его мурчание обыгрывали в ритмах своих строф поэты. Друзья-музыканты посвящали ему свои песни, а девочки-революционерки набивали котика на свои тела. Кот, по-питерски, пил с портовыми грузчиками, дворниками и кочегарами...

Безумное жаркое лето… Голуби повадились летать на мой балкон. Сидят на карнизе, воркуют там чего-то, порхают с места на место. Довели до белого каления моего кота. Они сталкиваются нос к клюву, через оконное стекло. Кот от кончиков ушей, до кончика хвоста торчит в бешеном недоумении: «Пернатый, да ты охренел! Ты что, бессмертный?!» Голубь не обращает на него внимания. Кот носится по квартире, видимо, со словами: «Да что же это делается!» Постоянно возвращается к балконным окнам, которые закрыты...