Ника Варназова

Я помню ошмётки пропыленной рвани на грязной соломе. Обкусаны ногти до мяса, и пьяный, бессмысленный ропот: ты выл исступлённо, что с дьяволом пропил чумную Европу, что с ним под вино поедал загнивавшие детские рёбра и туши отцов их, на самые вилы бросавшихся с рёвом, что люди и после погибели всё же от страха бежали, что после обеда безумно прекрасны на трупах пожары. Истёрлось, затихло, забылось, замолкло — а я тебя помню. Всё так же вокруг тебя мир обезглавлен, раздавлен и сломлен, всё так же в душе твоей вечно кроваво, смертельно и остро — и ты появился неслыханным монстром в разгар Холокоста...

След их ног на земле будто мраком горячим обуглен, а глаза их кровавы и блеском лицо багрянят. Лишь становится сумрак для нас ослепительно пегим, пасть болота из ужаса держит в себе глубоко. Я давно наблюдаю за каждым полночным набегом, очарованный видом заточенных белых клыков. Мои руки познали отчаянье раненых тигров и голодных шакалов и даже бесчестность ножа, я гордился их твёрдостью, словно предела достигнув, но идут обезьяны — они в восхищеньи дрожат. Словно ангелы мести, летят средь кустистых деревьев и заходят в дома, не боясь ни ножа, ни огня. Обезьяны намного умнее людей из деревни и, пожалуй, возможно, что даже умнее меня...

глади видение Атлантиды. Блеклые площади солнце отринули — свет распыляют глазищи рыбьи. То ли народ, то ль колонны старинные там неподвижно стоят под зыбью, может быть люди, а может быть статуи лицами кверху навек застыли, в уши теченье приносит раскаты им, свет же им дарит лишь крохи пыли. Городу море могилой быть призвано, солью и илом заносит раны... Что за надежда в глазах этих призраков? Что они смотрят наверх так странно? Может быть, видят сквозь волны спасителя жизни, что носит в себе величье?...

что плесенью лёг на плечо. Читай эту книгу и горбись над ней. Пусть ржавчина кости грызёт, пусть в мутной душе оседают на дне Харибдой, разинувшей зёв, сомнения, страхи, стремленье на свет (да станет стремленьем во тьму!) Забудь о себе — ведь тебя уже нет, ты просто трухлявая муть. Ты — раб пустоты, преклонившийся пред страницами в древней пыли. Пусть точит твой разум болезненный бред, исполненный дымом молитв. Точи свой язык о гнилой переплёт, пока не накопится яд...

Был февральский закат, он бесцветно скользил по лицам, и словно крыльями вырос туман из хребта горы. Не кровавое солнце, а отблеск сирен полиции по кирпичным стенам обжигающе полз. Пестры были улицы шапками, окнами и машинами, только редкие пальмы печально чернели, ночь будто мхом небосклон покрывала, давя, душила, но от размытых лучей всё сиял горизонт льняной. У реки — пыль и шум, сапогами в траве натоптано, полумокрым брезентом сверкала, дрожа, Кура: на кривом берегу обнаружился вдруг утопленник, что погиб на заре или, может, ещё вчера, и обласканный холодом, волнами зацелованный, к золотым небесам поднимал проржавевший взор...

бредут печальные великаны по серым скалам и плачут сталью. застыли тучи, и птичий трепет как снег растаял, весны не стало, мертвее цвета сливовых веток один лишь ветер. закат не светит, озёрной рябью лучистой слизи он небо метит. и в головах великанов томно густеет воздух и бьются звёзды. шагают тенью над городами, для боли поздно — ревут безгрозно небесным хором, хоть ураганов давно осипла дрянная скрипка. бредут сквозь небо, и самолёты — в их лёгких хрипом...

и на гору взбирается, как на плаху. Это — храм мироздания наготы. В этом храме нельзя было петь и плакать — лишь смотреть на бесцветность его святынь. В этом старом альбоме сумел вместиться бесконечно голодный и мёртвый мир — этот мир оживляли его страницы. Если ад задымился и свет затмил, даже если вселенная-бесконечность — лишь помойка с завалом сгоревших солнц, мой альбом сберегает её калечность, как забытый, но слишком красивый сон. Здесь — пестроты пожаров, забытость парков и эстетика брошенных деревень, где вороны лишь вслед поглядят, закаркав на фотографа яростно, да сирень расцветает так ярко, как будто кто-то ещё может нарвать из неё букет...

вокруг которой вырос горячий мегаполис,.. ...где окно на четвёртом этаже заклеено лентой, но ветер всё равно втекает в щели и ползает по полу, где рано постаревшая женщина зажигает свечи, чтобы сэкономить электричество, где мальчик в заштопанных штанишках всё ещё ждёт своего отца. Он бежал, зная, что у него есть крылья, спрятанные под пальто, но они покрылись льдом и помертвели, что ими можно взмахнуть один лишь раз и взлететь на поломанный карниз старой пятиэтажки, ...где мальчик, услышав за окном скрип, поднимет шторы и улыбнётся, а он начнёт тихонько насвистывать песню тайги. Песню тайги, оживающей по ночам, обнимающей путника ветвями разлапистых елей и согревающей огоньками звездопада...

лишь одному здесь пристанище богу. Крепость стоит, будто каменный склеп, изо дня в день в ней рабы муравьятся. В тёмных глазах — очернённом стекле — мрачные тени, и копоть на пальцах. Каждый из них под кнутом палача пики в ограду вбивает с размаху, лишь незаметно под нос бормоча: "Строили храм, а построили плаху." В этой пустыне довольно одной!.. Ветер уносит проклятья и ругань. Крепость вросла в оголённое дно скрытого прахом девятого круга. Кто-то кричал среди древних руин про алтари, что воздвигнуть пытался, очи свои в золоченьи струи тающих солнц и ветров омывал всё — только глядел в небеса и кричал, и не заметил, что тянется сзади чёрною тенью рука палача...

кровью своей напоив песок. Меч просвистел, не задев виска. Вот он подходит, силён, высок, будто бы круча прочнейших скал. Солнце плюётся закатом в грудь, лава шипит позади ужом. Надо лишь раз глубоко вдохнуть, в воду войти... Раздаётся гром в недрах разинувшей пропасть-пасть, яростно взвывшей земли, и вновь подняты копья... Неужто — пасть в пламень бегущих за ним валов? Снова взлетает из копий рой. Солнце уверенно горячо. ...Но почему не упал Второй? Третий стоит за его плечом и подаёт обожжённый щит. Солнце беснуется вдалеке, больше не воет земля — визжит...

знающим толк в колдовских вещах. Ломятся стены его подвала, да и прилавки вовсю трещат. Шкуры собак на ступеньках лестниц все в запылившемся серебре, и до сих пор напевает песню в сломанной клетке хромой скворец. Возле камина сухие травы, что приносила одна вдова, слева — отрава, от хвори — справа, только их некому продавать. Пьяница Джек, бородой заросший, будто бродяга был худ и нищ. Он напивался как можно больше горького рома, и только лишь перед глазами, горой вставая, путались месяцы и года, он наливал в котелок до края зелье волшебное и гадал. В банках кипели его отвары под...

Наш капитан сегодня пьян. В глазах закатный брезг смеётся, а за бортами корабля застыло бешеное солнце, лучами щупая сердца и вспышкой ослепляя души... И вечер тает, замерцав, печаль как хрупкий иней руша. Сегодня будем пить и петь. Сегодня, в день последних взлётов, над жёлтым заревом степей за нами наблюдает что-то. Танцует солнце вальс костра, а мы поём о нашей жизни. Наш капитан чертовски стар. В бокалах утопают листья златых лесов и облака; мы видим море, дышим морем. Волна стеклянна и легка, и всплески нашей песне вторят. Песок чужих планет как клад дрожащие сжимают руки... И мы поём по гордый флаг, про достижения науки, и мы кричим...