(Не)наивные записки

Вот я иду. Назад, бывшие и погибшие, вам этого больше никогда не сделать. Я уже больше существую в глазах самого себя, чем все вы. Безусловно: для мира и всех остальных скорее мертв я, чем вы - лежащие в земле. Но мне то плевать на всех, для кого я мертв. Живые — живы, мертвые — мертвы, а трава все так же мнется под моей подошвой. Жизнь прекрасна в каждом своем атоме, когда обращаешь внимание на разницу света в зашторенной комнате и в комнате с открытыми окнами. Во-первых, потому что ты можешь позволить себе думать об этом...

Люди, знакомые мне с детства всегда были сильнее любых обстоятельств. Но я не уверен, что стоит смотреть на них как на героев в мудрых сияющих ризах. Ведь у обстоятельств почти никогда и нет собственной силы. Они бесплотны, безвольны, легки и уловимы. Не делает ли это борьбу человека с обстоятельствами несправедливой, да и существуют ли такие сражения? Я помню, как мне впервые послышались всхлипы из нашего сарая. Я сидел на занозной скамейке перед калиткой и перебирал упавшие с доживающей свой век вишни лепестки...

в этих заметках будет слишком много местоимения «я», так что лучше даже не считать сколько именно. жаль, что пока не смогла преодолеть эмоции и направить свою тягу к рефлексии на осознание чего-то более значимого, чем просто «я». однако, что еще остаётся, когда, страдая от бессонницы, перебираешь сегодняшний неприятный диалог, в котором оказался глупым и поверхностным в глазах человека, которого считал глупым и поверхностным. бессонница возникает из-за перманентного чувства напряжения, заставляющего меня смыкать зубы настолько, что звук начинает напоминать движение поезда...

Мой первый секс нашёл меня во время бури, но буря была не здесь, и в тот момент, когда на линии соприкосновения разрывались картонные стены то одной, то другой стороны, где-то в моём сознании незаметно переворачивалась парадигма любви и близости, так, что улететь на крыльях этого момента можно было очень и очень высоко. Близости было меньше, чем дали, а удовольствия – поровну с неловкостью, что значит – в этом процессе – больше неловкости, чем удовольствия. Нита позвала меня в свою «гостиницу»,...

1955 год. Небольшой городок Я______. Я пытаюсь открыть глаза. Я стараюсь сделать веки шире, нет, еще шире. Но все безуспешно. 2-х летний я сижу на мастерски сшитом ковре моего отца. Своими крохотными, неокрепшими ручками я пытаюсь поймать момент прикосновения к жесткому ворсу, но все время ошибаюсь. Я неуклюже, поглощенный в собственный поток скрытого изучения, продолжаю скользить локтями по ковру, но так тихо и смешно падаю прямо на свой круглый и пухленький подбородок. Я слышу приближающийся ко мне шум, знакомые, звонкие голоса...

Обычно в селе все было спокойно. Староста проверенный временем и от него же полысевший вставал до первых петухов каждый день. Выходных в селе никогда не знали, потому что стояло оно на холодной и недружелюбной земле. Многие поколения отцов и дедов уходили в темные леса на охоту. Многие не возвращались. Кто-то говорил, что леса забирают людей себе в жертву и мол по этой причине они (деревья то бишь) ничуть не глупее тех, кем питаются. Кто-то, кто поспокойнее, говорил, что там пропадают только дураки и неуклюжи, а значит так только лучше для села...

Тогда: Так обычно и растет карнавал. Под большим шатром собираются люди со скомканными билетами в руках. Были времена, когда цирк объединял перед ареной людей всех сословий. Выжидающие крики сменялись тишиной, а значит, представление вот-вот начнется. Шоу могло начаться с цепляющей за крюк речи конферансье, а могло с оркестровых труб – главное было не это. Гимнасты, которых называли птицами, могли вращаться в воздухе хоть со скоростью ястреба во время охоты, а тигры могли вставать хоть на пятую лапу – это развлечение для любителей...

Бетон и мазут. Бетон и мазут. Бетон и мазут. Только бетон и мазут проникают частицами в его голову. Весь день с утра до ночи там только они. В его голове нет духов, дезодоранта, одеколона. Нет там выпечки, мяса или овощей. Внутри его головы уже давно не найти женщин или детей. В ней нет ни лесов, ни гор. Оттуда пропал взгляд деда, ровно как и отцовская ухмылка. Материнские объятия утонули в мазуте, а смех сестры больше никогда не пробьется сквозь московский бетон. Его голова выедена изнутри мелкими паразитами – работой и отчужденностью...