Галина Дарсаева

Иногда специально даю поводы для сплетен. А то потом так насочиняют, что ещё моим внукам придётся с этим жить.

Мы боимся обидеть Бога, но не боимся обидеть человека. Нам кажется, что если мы оскверним имя Господа или его храм, то за это тут же воздастся шаровой молнией. Когда Господь, Отец наш, всегда простит своего сына или дочь. Потому что он, как никто другой, знает, почему его дитя дошло до такой жизни и насколько искренне раскается в содеянном. Бог может простить нас за то, что мы осквернили свои чистые души грехами и пороками. Бог прощает, но не прощает вместо другого человека. Бог не может быть той самой Машей, Петей, дядей Мишей, которых мы обидели и не особо-то считаем достойными того, чтобы лично просить у них прощения. Но почему-то считаем, что сам Господь Бог должен встать на место этих Маш, Петь, Мишь и вместо них простить нас. Ой, как удобно. А ничего, что это совсем нелогично?   Если Бог простил тебе твой грех, а тот, кого ты обидел, или даже его близкие — нет, то этот грех остаётся твоим непрощенным грехом, за который тебе придётся, неважно в каком свете, расплачиваться. Но люди продолжают обижать других людей, а прощение просить у Господа. Словно принимая Бога за тщеславного судью по блату. Который милует и прощает, только исходя из того, кто ниже поклон ему воздаст и свечку подороже поставить. Не понимая, что уже таким своим отношением более всего оскверняют имя Господа.

Друзья, так уж получилось. Опять, снова или это просто я такая. В общем, врубаю трек Кипелова и ищу новую работу. Есть чувство долгожданного освобождения, потому что без отработки не отпустили и вообще не хотели отпускать. Но нет чувства былой радости. Работу найти несложно, во всяком случае, мне. Сложно её, такую неблагодарную, полюбить. А работа без любви и гарантий — это как вынужденное сожительство с человеком, которому просто с тобой удобно на данный момент. Он, конечно, ничего не обещает, но почему-то требует. Быть может, я слишком ранимая, нежная. Почему все вокруг, как винтики, могут встроиться в систему и работать, не рефлексируя? Одна я такая инородная. Для обычных слишком творческая, а для творческих — чересчур индивидуальная. Мне бы, как раньше, родиться в дворянской семье, пить с маменькой чай с малиновым вареньем, потом до обеда писать письма однокурсницам из института благородных девиц и ждать своего мужа из очередного — ах, какого-то, неважно — собрания. А не вот это всё.