Писатель

В одной Богом забытой деревушке посреди дремучего леса жили люди. Вели хозяйство, да сплетнями тешились. Сядут на заваленку, возьмут в руки подсолнух и давай чесать, о чём в голову взбредёт. И был среди этой массы один молодец тридцати зим отроду - Вася. Девок чурался, днём спал, а ночью деревню от мертвяков с близь лежащего погоста охранял. Совесть, дескать, имейте, умер, место своё знай. Так бы и прожил Василий олухом не отёсанным если бы не случай один диву – дивному родственный. Однажды в зной полуденный упал с неба объект невиданный. Ну, мужиков – то, поди расшевели, эка невидаль они с чёртом одной идеей помазаны, а тут ещё и час дремотный...

Первое, что он ещё способен вспомнить из своей жизни – это мрак плотный и совершенно чёрный. Иногда он наполнялся странными звуками и, становилось особенно страшно, приходилось прятаться во что – то тёплое и мягкое, звуки медленно утихали, а на замену им по телу расползался приятный немного покалывающий жар. Потом всё изменилось, чёрную стену пронзили скользящие мутные блики, они вызвали чувство дискомфорта и ещё что – то ранее неизведанное. Муть растворилась и появилась чёткая насыщенная цветами картинка. - Привет! - послышался тихий, но до боли знакомый голос. – С прозрением сыночек! - Мама! – Как – то само собою получилось ответить...

Словно гром среди ясного неба, грянула установленная на мелодии будильника бессмертная композиция группы «Парк Горького» Moscow calling. Цепи сна брякнули и распались. Капитан полиции Фёдор Иванович Седёлкин открыл глаза. 7:15 – высветилось зелёным светом на чёрной полоске электронного дисплея. В 9:00 он должен быть на работе. Пятнадцать минут поваляться в кровати, пятнадцать - на туалет и водные процедуры, пятнадцать минут займёт завтрак, пятнадцать минут - на сборы. Оставшиеся в запасе сорок пять минут проглотит дорога. Отпуск длинною в четырнадцать календарных дней закончился, когда предстоит отдохнуть в следующий раз богу одному известно...

По ужасно ухабистой зигзагообразной дороге, поросшей чертополохом и лопухами гигантами, мчался автомобиль. Он был чёрный с наглухо затонированными стёклами. В просторном салоне с прекрасным климат контролем и обивкой из натуральной кожи сидел человек. Он сидел на заднем сидении между двух гладковыбритых и вечно насупившихся крепышей и, мотаясь из стороны в сторону, словно старый в стельку наклюкавшийся кучер, грозил водителю: - Смотри куда едешь. Уволю к чёртовой бабушке. Ух, и угораздило же. Что я им мальчик на побегушках? И спешил этот, по всему видать, влиятельный гражданин не на охоту и даже не на пикник с шашлыками, а по одному очень неприятному для него делу...

Несколько недель к ряду Нестор Бедов, как заправский ученик, не покидал территорию письменного стола. Но изучал он не теоремы и не трактаты, а обычные потрепанные временем карты. Его интересовало одно место, находящееся в чаще глухих и труднопроходимых лесов. Если верить словам очевидцев, место это весьма необычное, окутанное грядой странных и совершенно необъяснимых событий. И пусть свидетели являлись всего лишь заплутавшими грибниками или охотниками, но доля правды в их повествованиях имела место быть. Одни описывали ужасные руины, обросшие крапивой и борщевиком, возникающие из ниоткуда и внезапно исчезающие на рассвете...

В подоплеку ли в награду Занесла кривая в омут, Иль вселенское безумье, Иль другой какой – то повод. Только рвали ротозеи Необузданные глотки, Он же встал подобно богу И шагнул из чрева лодки. И в минуту роковую Взвились локоны стихии, Поглощая жадно тело, Толи психа, толь миссии.

Я, осиротевший и севший на мель, Корабль под названием гордым «Фрегат». Я счёт потерял этих нудных недель, Чудной альбатрос прилетел, я и рад. Где же вы ветры – предатели, трусы, Бросили брата на верную гибель? Не шелохнутся дырявые лузы, От парусов повидавшие виды. В трюмах моих одиноко, как в гробе, Крысы и те разбежались далече. Пусто во мне как в бездетной утробе Винные бочки да пухлые свечи. Снятся мне ночью походы, тараны, Крики, команды, цунами и штили. Ноют пробоины, рваные раны, Пусть и давно уже илом заплыли...

Воют волки в дремучем лесу, Ну, зачем они воют проклятые? Словно водят по горлу косу, Душегубы седые, косматые. Мне ещё не к лицу белизна И холодная, мёртвая мимика. Что ты скажешь на это, весна? Чем порадуешь грустного лирика? Кони жизни хрипят у ворот, Прикусив голоса свои сивые. Им воды бы испить и вперёд, Понесутся как прежде ретивые...

Один стою на берегу И в воду ракушки бросаю, В образовавшемся кругу Воды прозрачной замечаю Слезу, упавшую с небес, Вода ее не растворяет И в отраженье буйный лес На ветках ту слезу качает. Ее возможно обронил Усталый Бог, на землю глядя, Для счастья он ее лепил, Ладонью теплой нежно гладя. Семь дней упорного труда, Продумав строго все детали. Земля и небо и вода Священной жизнью задышали. Копыта в пыль пустынь впились И крылья в небе засвистели, И разбрелись, и расползлись, На ветках соловьи запели. И хватит той земли для всех, Всем хватит той воды напиться, Но человек пошел на грех: Решившись в той воде топиться...

По ком звонят колокола Над вечно сонною державой, Былой укутанною славой, Как сединою голова? За здравье ли за упокой В часовнях чаще ставят свечи? Близка беда или далече Узри в слезинке восковой. О чём тоскует, словно в старь, В чертогах башни колокольной Средь жизни вечной и покойной Седой измученный звонарь...

Ни крошки во рту две недели, Живот перестал позывать, За стенкой соседи запели И я им давай подпевать. Сумею ли утром подняться? Увижу ли снова рассвет? Неужто с душою расстаться Придется в четырнадцать лет? Маманя лежит у порога, Сестренка замолкла навек. «Как может?» - спросил я у Бога, - «Озлобиться...

Отчего собаки воют? Может ночи жалко им? Может дня они боятся? Может в скорби по своим? Всем безвременно ушедшим, Всем виновным без вины, Красным потом пропотевшим За стеной да у стены. Звезды черень ночи колют Взглядом белым ледяным. Отчего собаки воют? Может смерть спустилась к ним