Вчера, сегодня и всегда

«Мама выпала из окна!». Именно с такими словами ко мне в кабинет ввалился трясущийся толстопузый мужик в форме с погонами полковника на плечах. Я узнал его: это был начальник штаба дивизии внутренних войск. Штаб квартировался в сотне метров от прокуратуры, и я неоднократно имел возможность видеть и слышать, как этот хамоватый полковник материл подчинённых. А теперь он обливался потом и дрожал, как осиновый лист. Следом за полковником в кабинет вошёл знакомый мне участковый. Я сразу определил «координаты» трупа...

У следователей прокуратуры не было специализации: что «Бог пошлёт». Но большинство дел по убийствам доставалось мне. Может, потому что у меня было больше опыта. А, может, потому что я состоял в городской группе по расследованию умышленных убийств, совершённых в условиях неочевидности: это когда на пустыре – труп с признаками насильственной смерти, без документов, и ни одного свидетеля вокруг. И это дело досталось мне. Нет, там всё было очевидно: подозреваемого застигли на месте преступления, задержали...

Я провожаю кислым взглядом роскошную фигуру нашей завканцелярией: только что она «осчастливила» меня очередной «разнарядкой». На моём столе высится кипа свежих дел. Хотя одно, кажется, далеко не свежее. Я не ошибаюсь: драная «милицейская» обложка красного цвета испещрена чернильными надписями и снабжена ворохом «сопроводиловок». Я знаю об этом дела: им по очереди занимались четыре следователя РУВД. Полгода – а дело арестантское. И фигурант – не «мелочь пузатая», а «вор в законе» союзного значения...

Звонит телефон – и у меня портится настроение: по мою душу. Я не ошибаюсь. - Выходи: группа с экспертом уже едет. В потрёпанном «уазике» – замнач РУВД майор Трофимов, эксперт НТО и судебный медик. - Что? В моём голосе не слышно энтузиазма. Трофимов машет рукой. - Хрен его знает! Соседи позвонили: то ли газом воняет, то ли мертвечиной… Вызвали участкового и слесаря. Слесарь поддел дверь – а из квартиры такой запашок, что все пулей вылетели на улицу! «Всех, вылетевших пулей» я вижу уже через пять минут: никто не рвётся обратно в подъезд...

Уже не помню, в который раз за сегодняшний день я трясусь в ветхом милицейском «уазике». Опять еду «на труп». На первый взгляд, ничего интересного: без признаков насильственной смерти. Но на столе, заставленном банками и судками с какими-то травами и блюдами ужасающего цвета и запаха, мы находим записку: «Умираю! В моей смерти виновата моя племянница. Она меня отравила». Опера уже поработали с девчонкой, которая сама же и заявила о смерти дяди. Девчонка клянется и божится, что к этой смерти – «никаким боком»...