Мысли на Содышке

Конспект книги и некоторые соображения: Книга "Моя шпионская жизнь" Джорджа Хилла вышла в России в 2000 году. Хилл - британский разведчик, который наиболее активно проявил себя во время Первой мировой войны и октябрьского переворота в бывшей России. Хилл принимал участие в создании ЧК и "красной" авиации в Советской России. Утверждается, что имел феноменальные лингвистические способности, но образование якобы получил только домашнее, что слабо стыкуется между собой. В британских источниках указывается, что родился в Эстонии, то есть в Российской империи, но в книге, в предисловии, сказано, что родился в Лондоне...

Ездили с Н.Г гулять в Ославское. Это конечная остановка автобуса 152, суздальское Ополье, где в тени сморщиваются перезрелые ягоды терновника, где на холме стоит гигантская церковь с колоннами и облетевшей штукатуркой. Людей на улицах нет, только носятся подростки на купленной папой тарахтелке. На церковной земле один старый памятник конца 19 века с отколовшимися краями. Удивительно, что такой храм построили для села с населением в 1000 человек. Дома стоят вдоль высокого, но не крутого берега Нерли...

Таксист повернул от "Глобуса" на Суздаль, затем понесся к одному из сельскохозяйственных поселков. Машина рассекала нежный сентябрьский ветер, за окном мелькали красные комбайны, тракторы и распаханные дали ополья, напоминающие южнорусские степи. Часть моих предков по материнской линии пошла из села Брутово, где я никогда не был. Я резко решил восполнить этот пробел. Когда на моей карте растаяла тысяча рублей, мы уперлись в хаотический тупик геолокации. Я спешился и побрел в сторону Свято-Никольской церкви, ибо ничего интереснее в Брутово нет...

Роберт Капа, американский фотограф, один из лучших фронтовых фотографов всех времен, написал книгу о своих военных приключениях "Скрытая перспектива". Если "Русский дневник" Джона Стейнбека легкая как десерт, то у Капы текст легче воздуха. Хотя он пишет о Второй мировой, о разных страшных событиях вроде высадки в Нормандии. Он пишет о войне, как будто это веселое приключение с винными подвалами, поцелуями француженок и свиданиями с девушкой с розовыми волосами. И все это мешается с десантным кораблем, наполненном блевотиной, с разорванными телами и еще чем-то, что я не состоянии сформулировать под конец этого дня...

Я читал у Стейнбека всего одну книгу по специфическим причинам. Хотя "Гроздья гнева" и считаются, как пишут, лучшим его произведением, я пришел к ней через известную леворадикальную фанк-метал группу девяностых Rage Against The Machine. У них есть песня The ghost of Tom Joad. Том Джуд - это главный герой "Гроздьев гнева". Мне хотелось узнать больше, и я скачал эту книгу. Не могу сказать, что получил какое-то большое удовольствие тогда, на первом курсе. Между сюжетными главами вставлялись отрывки экономического анализа "Великой депрессии", которые тогда давались мне очень тяжело. Но зато я полюбил эту песню еще больше и мог представлять полную картину у себя в голове...

Выпил колумбийский кофе, и совсем не хочется спать. Я не чувствую время и не понимаю его. Оно не плохое и не хорошее. Есть некая физическая реальность: неубранный город, зыбучая снежная каша, метель, надвигающаяся весна. В городе нечего делать и некуда сходить. И не с кем содержательно поговорить. И я не сгущаю краски. Моя потребность общаться часто натыкается на любых людей, лишь бы выговориться. В физической реальности вроде бы все хорошо: тот же кисель, что и лет 8 назад. Есть реальность информационная. По всему миру идут войны, где-то они назревают, как коконы чужих. Где-то что-то горит, где-то взрывается, где-то хоронят людей, которым бы жить да жить...

- Охренеть, ты в Кирове! - сказала она. - Охренеть, я в Кирове, - подыграл я. Мы поднимались к лифту. Я вполз в подъезд с ледяной вятской тьмы. Она встала ни свет ни заря, чтобы встретить меня. Было примерно полшестого утра. Спальный район Кирова. Новостройка нулевых, напоминающая коробку. Внутри обшарпанные стены, но тепло. Ехать в еще более холодную Вятку посреди зимних каникул - это шло вразрез со всем моим прошлым. Я так давно нигде не был, что вояж в эти края казался необычной идеей. В ее съемной однушке желтым горела гирлянда...

Погрузись в память, вот она Москва. Красная, как red alert, надпись на ТЦ "Щука". Липкий снег. Народ спускается в метро, чтобы ехать по фиолетовой ветке. Светлый торговый центр, на вершине которого за эскалаторами и коридорами — кинотеатр. Ты сидишь там на какой-то вариации "Полицейского с Рублевки". У тебя есть работа, свобода слова, ты в Москве, и ты уже выше всего, что тебя раньше окружало. Но настроение постоянно тяжелое. Хочется во Владимир. Ты встаешь посреди фильма и уходишь, выражая протест, ощущая некое осмысленное действие. Уход откуда-либо всегда какой-то протест, ощущение движения жизни, принятия решения...

Журналисты всегда так суетятся из-за "выборов". Даже когда в РФ выборы превращены в аналог советских...праздничных гуляний с пирогами, хохломой, всякой дребеденью. Кандидаты от партии начальников ходят без галстуков, расслабленные, чувствуют себя хозяевами положения. Других кандидатов особенно не видно. И это хорошо, ведь их появление в паблике вызывает ощущение стыда или кринжа. Понятно, что выбирать не из кого, а система подсчета полностью контролируется. Поэтому, конечно, надо сидеть дома. Голосуют либо наивные, либо какие-нибудь учителя, взятые в рабство директрисой. Явка маленькая. Содержания ноль...

Меня всегда пугала мысль увидеть свой старый дом, где прошло детство, заброшенным, пустым, с обвалившимся крыльцом, со всеми его кипами фотографий, посуды, утвари, вызывающими боль в сердце, удушливую ностальгию по ушедшим временам. Дом на Советской 13 стоит пустой уже третий год. Вся моя линия по матери вышла оттуда. Три года назад умерла от короны жена моего покойного брата, и здание превратилось именно в такой пугающий источник воспоминаний, памятник нашей семье, дежавю. Дом строил Иванищевский стекольный завод примерно в 1954 году. Это одноэтажный двухквартирник с пристройкой, где расположились кухня, третья комната и чулан...

Говорят, что я написал плохой текст на смерть Сергея Казакова. Другие говорят, что хороший. Главное, что говорят. Как выражался сам Казаков, "любое упоминание лучше некролога". А некоторые уже хоронят Томикс заживо. Некая представительница журналистского сообщества из числа ветеранов написала, что редакция прекратила свое существование. Потом, правда, поправилась. Формально Томикс еще брезжит. Для меня он прошлое. Я могу вернуться туда, в глубины утраченного времени, досконально представить себя там. Морозный день, я сижу в пятом кабинете второго этажа Старой аптеки. В колонке играет Нил Янг, я закинул кеды на горячую батарею...