Деревенские рассказы (Ольга Райтер)

Солнце клонилось к верхушкам елей, отливая золотом пыльную дорогу, ведущую в деревню Ольховку. Последний автобус, хрипя и подпрыгивая на колдобинах, выплюнул на обочину Анну. Она поправила сумку, туго набитую городскими гостинцами, и пошла знакомой тропкой к дому. Впереди были три дня тишины, запаха печного дыма родного, чуть обветшавшего дома и день рождения ее матери, Марии Петровны, на который соберутся все. Дом женщины стоял на отшибе, у самого леса. Большой, когда-то крепкий, теперь он немного покосился, будто устал...

В деревне Подгорной, что притулилась меж холмов и широкой реки, жила Алевтина Петровна. Жила не бедно: дом крепкий, с резными наличниками, огород в полгектара, да корова Зорька — кровь с молоком. Муж ее, покойный Степан, был мастером на все руки, и после него осталось хорошее хозяйство. Детей у них не случилось, и всю свою нерастраченную энергию Алевтина Петровна обратила на наблюдение за соседями. Особенно она невзлюбила семью Митрофановых, что жили через дорогу. У Галины и Фёдора было трое ребятишек, дом староват, но всегда полон смеха, а главное — яблоневый сад, лучший в округе...

Деревня Малиновка утопала в предпраздничной суете. Вся улица Центральная, а по сути единственная сквозная дорога, ведущая от леса к реке, готовилась к большому событию — золотой свадьбе Василия и Анны Крутиковых. Пятьдесят лет рука об руку. Для деревни это был не просто юбилей, а почти что подвиг, эталон, на который оглядывались молодые. Василий Иванович, высокий, жилистый, с руками, искорёженными многолетней работой на тракторе, с утра нервно похаживал по двору, поправляя уже и так безупречно натянутые над столом гирлянды из полевых цветов и флажков из кумачовой ткани...

Дверь захлопнулась с таким звуком, будто в уезде грянул выстрел. Сват Игнат Петрович отшатнулся, едва не задев носом дубовую, щедро украшенную коваными гвоздями, поверхность. Молодой сват, его племянник Ефим, стоял с открытым ртом, стирая с щеки растопленный снег, капавший с козырька крыльца. Тишина, последовавшая за грохотом, была густой и унизительной. — Нечего вам тут делать, — прозвучало из-за двери уже приглушенно, но так же отчетливо. Игнат Петрович медленно оправил свою новую, из заячьего меха, шапку...

В деревне Подзапрудье свадьбы были главным, если не единственным, культурным событием. А уж свадьба у Марфы Петровны, вдовы и самой хозяйственной женщины на три села, и вовсе обещала стать эталоном. Выйти замуж собиралась её дочь, Люба, девушка статная, румяная, с руками, способными и тесто месить, и корову доить, и, как шептались злые языки, мужа за вихор оттаскать при случае. Жених же был городской — Григорий, инженер из райцентра, человек тонкой душевной организации и неизбалованный деревенским размахом...

Сельский клуб в деревне Заречное, действительно, был последним очагом культуры — и то говорили, что очаг этот едва тлеет. Здание послевоенной постройки с потрескавшейся штукатуркой, скрипучим полом и печным отоплением. Но именно здесь собирались на танцы под патефон, смотрели редкие киносеансы и отмечали праздники. Агафья Степановна, бывшая учительница литературы, первой узнала страшную новость. Председатель сельсовета, заехав за солью в её лавку, обмолвился: «Готовьтесь, Агафья, клуб ваш в убытке...

Было предрассветное июньское утро. Туман стелился по низине у реки, но на горке, где стояли два соседских дома, уже было светло. Это был дом Ивана Коваля с массивной, закрытой на амбарный замок кузницей, и дом Сергея Бармина с идеально подметённым двором и покрашенным в ядовито-голубой цвет забором. Между ними – тот самый спорный покос, узкая полоница земли с высокой, уже начинающей желтеть травой. Иван, тяжело ступая, вышел из дома и направился к сараю. Сегодня был день первого покоса. Он отодвинул ржавую щеколду, зашел в прохладный полумрак и потянулся к гвоздю, где всегда висел серп...

Утро в деревне Подгорное начиналось с мычания коров. Но из хлева Анисьи уже неделю не доносилось привычного нетерпеливого рёва. Тишина там была тягучая, больная. Анисья сидела на завалинке и гладила Зорьку по выступающим позвонкам. Та стояла, опустив голову, лишь изредка вздыхая глубоко и тяжело. — Ну что, родимая, — шёпотом говорила Анисья, — опять не поела? И воду еле тронула... Доктор говорил, печень у тебя, старая ты моя. Лекарства эти, золотые они... все до копеечки отдала. Чем тебя теперь лечить-то? Она вытерла ладонью предательскую слезу...

Тихоновка была деревней, где время текло медленнее, чем ручей в засушливый август. Двести душ, покосившиеся заборы, запах нагретой солнцем пыли и скошенной травы. И колодец. Не просто колодец, а "Царь-колодец", как его называли. Вода в нем была ледяной и кристально чистой. Из поколения в поколение его чистили, берегли, и он никогда не подводил. Однако это было до того самого лета. Первым забил тревогу Иван Петрович Крутов, бывший механизатор, а ныне главный хранитель деревенских традиций. Он пришел утром с ведрами, зачерпнул воды и поморщился...

Лето в деревне Полянка всегда было временем изобилия и тихого соперничества. Чей помидор алеет ярче, чья морковь ровнее, чья картошка уродилась крупнее. Но этим летом, в середине июля, в размеренную жизнь вторглась тревога. Первой засуетилась Марина. Она влетела во двор к бабе Гранé, размахивая руками. — Аграфена Петровна! Ночью оборвали! Пол-грядки самой сладкой, самой крупной! Я же её для внуков берегла! Аграфена Петровна, высокая, прямая как жердь женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, сняла очки для чтения...

Сено с поля Василия Петровича Щербакова исчезало вторую ночь подряд. Три рулона, аккуратных, тугих, пахнущих летним солнцем и горечью луговых трав. Для деревни Глубецы, где каждая копейка была на счету, это было событие из ряда вон. Не кража даже, а вызов, плевок в лицо всей общине. Естественно, виноватого нашли моментально. Им стал Семён, по прозвищу Сенька-беспятный. Мужик под пятьдесят, вечно навеселе, с потухшим взглядом и репутацией человека, с которым лучше дел не иметь. Он жил на краю деревни, в покосившейся избенке, и держал козу...

Утро Анны Степановны началось с тихого удивления. Она вышла на крыльцо своего старенького домика на окраине села Подгорное, чтобы вдохнуть свежего воздуха перед долгим днем забот в огороде, и застыла на месте. Там, где вчера еще зеленели ровные грядки с огурцами, помидорами, морковью и свеклой, теперь зияла бурая земля, утоптанная, перевернутая, будто по полю прошелся неведомый великан. Забор покосился набок, несколько досок валялись в стороне. А посреди этого опустошения мирно щипала последний уцелевший кочан капусты пестрая корова...