Момент, изменивший всё

В зале нюрнбергского дворца правосудия осенью 1945 года на скамье подсудимых сидел грузный человек в мешковатом мундире. Говорят, за месяцы заключения он сбросил больше сорока килограммов — почти как сбросил с себя всю ту непробиваемую самонадеянность, с которой некогда шагал по Европе. Рейхсмаршал Герман Геринг. Некогда — второй человек Третьего рейха. А началось всё с одной фразы. Точную дату не установить, но примерно в 1939 году, когда Германия уже вступила в войну и Геринг возглавлял люфтваффе, он произнёс нечто, обречённое стать его личным приговором...

Детские рисунки пережили Везувий. Дети — нет В один из дней середины первого века нашей эры какой-то мальчишка встал на цыпочки, потянулся к стене и принялся водить углём по штукатурке. Неровные линии. Округлая голова, руки прямо из плеч — так, как рисуют дети во все времена и во всех концах света. Только на рисунке был не конь и не собака. На рисунке был гладиатор. Помпеи жили шумно и беспечно. Город торговал, ссорился, влюблялся, ходил на зрелища. Амфитеатр собирал полные трибуны — и среди взрослых голосов, как замечал в своих свидетельствах историк Тацит, звенели детские...

Много лет любопытные умы задавались вопросом: кто же она, эта круглощёкая девочка с лукавым взглядом из-под цветастого платка? Лицо, знакомое каждому, — и при этом почти никому не известное по имени. Представьте себе Москву начала шестидесятых. Запах свежей выпечки из булочных, звон трамваев на Садовом кольце, очереди у гастрономов. В эту самую пору молодой фотокорреспондент Александр Геринас берёт в руки камеру — не ради газетного задания, а ради куда более важного дела. Его восьмимесячная дочь Лена смотрит на него с какой-то недетской серьёзностью и одновременно озорным прищуром...

Представьте: археолог осторожно разворачивает кусок бересты, ожидая хозяйственной записи или торговой сделки. Что-нибудь скучное и полезное для науки. Но нет. Перед ним — пять слов, смысл которых понятен даже без словаря. Новгород всегда был городом говорливым. Здесь торговали, судились, влюблялись — и всё это фиксировали на бересте с таким усердием, будто бумага была в дефиците. Впрочем, она и была. Береста заменяла всё: деловые письма, любовные записки, детские упражнения в чистописании. Город...

Представьте себе лавку где-нибудь в середине девятнадцатого века. Запах сукна и воска, полумрак, пыль на деревянных прилавках. Вы входите — и сразу чувствуете на себе взгляд. Торговец в ту же секунду читает вас, как раскрытую книгу: покрой пальто, качество перчаток, то, как вы держите трость. И ещё прежде, чем вы успели спросить цену, он уже знает, сколько с вас возьмёт. Это была не торговля — это было расследование. Каждая сделка начиналась с негласного допроса. Богатому называли сумму выше. Неопытному — ещё выше...