Сны белой волчицы

Затененный поздними сумерками сад выглядел диким. И пускай в этой части Острова я никогда не была все равно знала куда нужно идти. Не сказать, чтобы мне хотелось именно этого, но ведь и выбора мне никто не давал. Поэтому я упрямо брела дальше, по мощеной мраморными плитами дороге, заросшей бурой пожухлой травой. Влекомая тусклым огоньком за деревьями как путеводной звездой. Старый трехэтажный дом появился из темноты внезапно. Каменные стены, черные провалы окон. Значит мне не сюда. Поэтому смело свернула направо, обошла фонтан с обрушившимися бортиками и оказалась позади дома...

Для только что избитой девчонка не выглядит даже испуганной. Из-под грязной шапки злобно сверкают зеленые глаза, а на щеке едва кровоточит неглубокая царапина. Это при том, что я своими глазами видела, как старшеклассники целились именно в лицо. Вот и руки покрыты следами рифленых подошв, но абсолютно целы. - Чего уставилась?! –огрызается она, выдергивая руки из моих ладоней. - С тобой все в порядке? – я пытаюсь помочь ей встать, но девчонку ее положение на земле похоже полностью устраивает. Она продолжает валяться в грязи глядя в тяжелое небо...

Их семеро. Старшеклассники. Трое парней и четверо девчонок. Маленькая такая остервеневшая стая. Сомкнутый круг над сжавшимся на земле кем-то маленьким. Пинают по очереди. Злобно и не стесняясь в выражениях. А жертва молчит, только закрывает грязными руками голову. В первую секунду я просто застываю столбом, просто не понимая, что видят мои глаза. Никогда здесь такого раньше не случалось. Чтобы вот так прямо под окнами учительской, да и вообще никак. Я оглядываюсь по сторонам. Помощи нет. Вокруг никого...

Грохнувший об стол поднос не производит на Стаса никакого впечатления. Как и я, стоящая рядом. Приходиться довольно долго ждать, подавая знаки Катьке, чтобы шла без меня, прежде чем он перестает есть. - Не советую, - говорит он. - Они здесь довольно тупые. - Ч-что? Он невозмутимо обмакивает хлеб в остатки подливы на тарелке и отправляет в рот, облизываясь. - Вилки. У тебя сейчас такое лицо, будто ты мечтаешь воткнуть одну из них мне в задницу. - Да какое мне дело до твоей задницы?! – тут же огрызаюсь я, получая в ответ чуть приподнятые брови...

Итак, меня низвергли из директорской приемной во тьму Архива. В царство пыли и мрачной Маргариты Аристарховны. Она носит пегий шиньон. Из тех, что для поддержания архитектурных форм требуют подстановки полуторалитровой банки. В ее глазах опыт закоренелой устроительницы повсеместно-светлого будущего и ненависть ко всему современному. В основном ко мне, олицетворяющей собой развращённую молодость. Я шуршу по клавишам так быстро, что старая церберша не успевает подносить пожелтевшие от времени картонные папки и это ее бесит...

Дверь в кабинет приоткрыта и слышны голоса. Заходить совсем не хочется. Нечего мне там больше делать. Но меня уже ждут. Стучу и захожу, стараясь держать голову выше. В кабинете четверо. Предсказуемый состав. В большом кожаном кресле новый директор Школы. Борис Викторович Зарубин. Это меня вахтер дядя Миша просветил. Шапка седых волос, моложавое лицо, никак с ними не вяжущееся, аккуратная бородка. Взгляд в упор. За его плечом Тетерич. Уже символично. Серый мундир, причесочка, каменное лицо. В глазах предупреждение...

-Успокойся! Я не причиню тебе вреда! Нависающий надо мной Стас встряхивает меня за плечи. Встряхивает так, что клацают зубы. Он выглядит устрашающе. Его глаза странно-светлые мерцают в темноте, а вспышки молнии освещают лицо со шрамом. Но вместо того, чтобы продолжать визжать, я уткнулась лбом в его грудь и начала реветь, хватаясь за края расстёгнутой крутки. До меня слабо, но доходит, что я поступаю неправильно. Что если все вокруг его рук дело? Но остановиться все равно не могу. Слишком тяжелый сегодня был день...

У входа лежит свитер. Ярко-зеленый, пушистый. Я купила его прошлой зимой во время поездки с Германом на Большую землю. Сейчас на нем чернел отпечаток ботинка. Я подняла его с пола, рассматривая струпья подсохшей грязи. Что там, в комнате, и представить страшно. Но и стоять на пороге с очумелым видом глупо и бесполезно. Лучше уж сразу все увидеть. В комнате не так уж темно. Между шторами приличная щель, поэтому внутрь проникают малиновые всполохи сигнального маяка. Они выхватывают из темноты творящийся в комнате хаос...

Привезли меня в главный корпус островной охраны, предварительно высадив Ингу на въезде в Город. Три часа кряду задавали вопросы, давали подписать какие-то бумажки. Я вяло блеяла заученные фразы, в тайне мечтая поскорее оказаться в одиночестве и наконец, повыть в свое удовольствие. Булатов, ради которого затевалось представление так и не появился. Тетерич дергался и строил мне страшные рожи, чтобы не болтала лишнего. Потом отпустил, велев держать язык за зубами и всегда быть на связи. Вообще-то мне трудно было постичь всех масштабов его следовательской задумки...

Ехали недолго. Свернули с дороги на развилке, ведущей к развалинам старой больницы. Место там глухое. Никогда не найдут. А будут ли искать? Спишут на несчастный случай. Гиблых мест на Острове и на побережья и так достаточно. Можно и о скалы разбиться и в одну из старых заводских шахт упасть. Или утонуть в лесном озере. Выбор большой. Пока я себя накручиваю, Тетерич останавливает машину, но мотор не заглушает. Вдалеке виднеются ржавые ворота с оранжевой табличкой "проезд запрещен". Настает гнетущая тишина...

- Ты его любила? Заданный вопрос заставляет вздрогнуть и посильнее запахнуться в пальто. Искать ответ не придется, он и так известен. Глаза Германа с фотографии смотрят на меня с привычной теплотой и вечным понимаем. Он знал меня лучше других, может даже лучше, чем я сама. Поэтому никогда не спрашивал. Просто был рядом. Наставник, учитель, друг, мужчина. В нем после всех моих злоключений, я нашла родственную душу, надежное плечо. Он никогда меня не осуждал, только мягко подталкивал в правильном направлении...

Не припомню, чтобы голова так болела со времен счастливого студенчества. Колотье в виске усугублялось проникающим в окно серым утренним светом. Познабливо. Но встать было совершенно необходимо. Стрелки уже показывали половину восьмого. Еще три часа и наша с Германом история навсегда уйдет в прошлое. От этого захотелось реветь, но слез не было. Я выплакала, что могла еще вечером, пока готовила сегодняшний наряд. Черное платье, черные колготки, черные сапоги, черные мысли. И непроницаемое лицо. С этим было сложнее...