Прошлое в лицах | Исторические рассказы

Москва, 15 мая 1935 года. Кассирше «Охотного ряда» писать время на билетах первого дня метро, а бабушка клянётся, что под землю не спустится. Как выдать первый билет в метро, если родная бабушка зовёт метро ямой и клянётся не спускаться в неё ни за что? Клавдия Рыжова сидела на сундуке в прихожей и шнуровала ботинки. Над ней стояла бабушка и держала будильник двумя руками. – Ты чего встала, ба? Мне только к открытию. – Я и не ложилась. Вот, возьми. Агафья Степановна сунула ей будильник. Жестяной, с трещиной на стекле, тяжёлый, как утюг...

Токио, осень 1871 года. Мастер причёсок Кихэй тридцать лет вяжет чужие пучки, а сегодня сын вынул из-за спины новые ножницы. Что страшнее для мастера причёсок: остаться без клиентов или узнать, что сын уже купил ножницы? Кихэй сидел на пороге и крутил на колене бумажный шнурок. Сэйкити замер в дверях, спрятав руку за спину. Шнурков Кихэй скручивал по двадцать за утро, по одному на каждую голову, которая сядет под его бритву. Двадцать первый, лишний, он делал для себя. Так было заведено ещё при его отце...

С каких пор образ Божий на Руси стал стоить ровно сотню полновесных серебряных рублей в год? Елисей Корнилович Мокеев огладил окладистую, холеную, с серебряной проседью бороду, спускавшуюся до самого шелкового пояса, и тяжело ударил кулаком по дубовой конторке. Под пальцами хрустнул сенатский указ с черным гербовым орлом. Бумага еще пахла свежими типографскими чернилами и морозным ветром Ильинских ворот. – Сотня целковых! – просипел купец, глядя на приказчика Афоньку. – За то, что рожа человеческая,...

Москва, 1769 год. Купцу Сычову велено платить в казну бумагой, а он тридцать лет верит только тому, что можно поставить на весы. Как убедить купца, который тридцать лет верит одним весам, что тысяча рублей поместится за пазухой? Гаврила Сычов подцепил крюком мешок с медью и подтянул к чашке. Во дворе пахло мокрой рогожей и железом. Под навесом стояли две гружёные телеги, а на крыльце сидел сын Ефим, с книгой на коленях и пером за ухом. На вторую чашку Гаврила поставил гирю. Пудовую, с гладкой от ладоней ручкой и стёртой цифрой на боку...

– Ты зачем чужое взяла? – спросил я, глядя на стол. Бабушка не ответила. Она лишь устало опустилась на венский стул, не сняв даже шерстяного платка, пропахшего морозом и дешёвым казенным мылом. На скатерти лежали новенькие бумажки, пугающе маленькие, похожие на обертки от леденцов. Их было всего три: две по десять рублей и одна тускло-синяя пятерка. Раньше бабушка приносила из сберкассы солидную толстую пачку сталинских портянок с портретом Ленина, шуршавших тяжело и надежно, а теперь на клеенке сиротливо белела тощая стопка...