Читала я, помнится, про Евгения Онегина и неистово возмущалась. Что же это такое?! Супостаты юродивые из издательства ошибок в великий текст Пушкина наляпали. Бывало, он еще в постеле: К нему записочки несут. В ком? В чем? Розенталем вам по башке. В постели! Но в учебнике и библиотечной книге Евгений настойчиво продолжал лежать «в постеле» и раздражать меня этим. Сокращу вам свой путь познания истины: у Пушкина тоже все верно, просто слова мы с ним используем разные...
Языки непрерывно развиваются, причём благодаря малограмотным людям. Скажет одна «покласть деньгу» и «поеду до городу» — через месяц так будет половина деревни говорить, а лет через двадцать какой-нибудь профессор, смахивая скупую слезу, добавит эти варианты в новый академический словарь как «допустимые разговорные варианты». Буквы из языков выкидывают, падежи со временем упраздняют. Мало кто помнит, но в английском, когда-то тоже было несколько падежей, а сейчас разве что выделяют общий и притяжательный. В финском то 14, то 16 падежей, в табасаранском до 52. А что с русским? Мы учим шесть основных...
Пока многие уверены, что «вкусный кофе» — это показатель грамотности, еще совсем недавно привычные слова были совершенно другого рода. «Свежая» лосось На Руси знали про эту рыбу еще с XVI века, можно было купить «две лососи» и обе сварить. «Быстрая» мотоцикл Ага, от слова «мотоциклетка». А тот, кто на ней передвигался, был «мотоциклетистом» — с первого раза быстро и не произнесешь. «Полуденный» тень Тень когда-то был как день. Даже форма сохранилась «неженская»: кровать — кроватка (явно она), а вот тень — тенек (явно ж он). «Интересная» фильм Когда-то давно была только «фильма»...
Чем же растекались по древу: мыслью или белкой? «Чушь какая-то!» — подумали вы, а дело в том, что в первоисточнике, в «Слове о полку Игореве» говорилось про белок, а не про мысли. В Древней Руси белок вообще не было. Вот те, которые рыжие с хвостами, назывались векшами, веверицами и мысями. Этой самой мысию по древу и растекался автор «Слова». Вообще когда белок-то не было, бела была. Монета такая. И надо же так совпасть, что за одну шкурку одной векши давали одну белу. Видел славянин векшу, веверицу или мысь и кричал: «О, бела!». Так потихоньку белка стала белкой, а про мысь забыли. Разве что по древу ей растекаемся, да и то уже не ей, а мыслью.
