37 и 2

Пальцы напечатали: он не помнил, как оказался здесь. Я не набирал эти слова. Я смотрел на экран, а слова появлялись. Одно за другим. Ровно. Без запинок. Как будто кто-то набирал их. Я убрал руки с клавиатуры. Слова остались. Я подождал. Ничего не изменилось. Курсор мигал после последнего слова. Ждал. Я перечитал: он не помнил, как оказался здесь. Это было правдой. Я не помнил. Но я не хотел, чтобы это было написано. Я не хотел, чтобы это было зафиксировано. Пока не написано — можно было думать, что показалось...

Сотрудница вернулась. Я не слышал шагов — в этом коридоре шагов вообще не было слышно, как будто пол был сделан из чего-то, что не передает звуков. Она просто появилась за окном №∞ и села на свой стул, как будто никуда не уходила. В руках у неё был документ. Она положила его на стойку и подтолкнула ко мне — не пальцем, не рукой, а просто сдвинула чуть-чуть, как сдвигают бумаги. Я взял. Это был обычный лист. Плотный, сероватый, с водяным знаком по краю. Я такие видел раньше — в паспортном столе, в собесе, в военкомате...

Началось с того, что я перестал помещаться в своё имя. В своё имя. В слово «Феликс». Оно было длинное, шесть букв, и раньше я в нём умещался целиком, как в старом пиджаке на три размера больше . А потом стало тесно. Как будто кто-то ушил его. Я просыпался утром, говорил себе «Феликс», и слово звучало каким-то коротким. Обрубленным. Как будто последнюю букву кто-то откусил. Я не придал этому значения. Мало ли. Бывает. Потом я перестал помещаться в фамилию. Горячев — семь букв. Тоже стало тесно. Потом в отчество...