ГОГУА

Ряды мониторов стоят мёртвыми, чёрными прямоугольниками, и только один, в дальнем углу, живёт — светится белым шумом, той самой снежной рябью, которую я помню с детства по нерабочим каналам. Кресло оператора продавлено с одной стороны. Пахнет пылью и остывшей электроникой. Он выбирает это место сам — говорит, что здесь раньше собирали программы, которые смотрела вся страна, а теперь тут склад мёртвого железа. Символизм он произносит вслух, без стеснения — не боится показаться прямолинейным. Их было...

На бетоне у колонны лежит сим-карта. Выщелкнутая, с надломленным уголком, чуть присыпанная серой пылью. Я замечаю её раньше, чем человека, который меня ждёт. Единственный свет здесь — плафон над пожарным шкафом, красная дверца, белая надпись, лампа в решётке. Дальше пролёт уходит в темноту, где стоит машина под чехлом. Вентиляция гудит так ровно, что через минуту перестаёшь её слышать, а через пять начинаешь слышать снова. Он выбрал минус третий, потому что тут не ловит. Я не спорю. Их было уже...

Лампа над стальным столом гудит на одной ноте, и от этого гудения кажется, что воздух в подвале густой. Пахнет сырой побелкой. На краю стола стоит катушечный магнитофон — тяжёлый, с бобинами, покрытыми пылью, — и он не включён, и не будет включён; он здесь как череп на столе анатома. Напротив меня садится человек, которого я про себя называю Проводник. Их было уже много, этих подвалов и лестниц, и каждый следующий, ничего не зная о предыдущем, договаривает его фразу — иногда с той же интонацией. Я перестал считать это совпадением примерно на пятом...