«ФениксНistory»

Вчера я чуть не погубила человека. Нет, не так. Вчера я заставила мужчину плакать — здорового, тридцатилетнего, со шрамом на животе от персидского копья. Он сидел на моём ложе, держал кубок, и вино дрожало, потому что руки у него дрожали. А я стояла у двери и думала: вот оно. Вот для чего я прилежно училась год в Коринфе. Не для танцев, не для флейты, не для стихов. Для вот этого — когда взрослый мужчина смотрит на тебя и не может слова вымолвить, потому что ты взяла его голыми руками. Одной харизмой и красотой...

Мне было семнадцать, когда тятя умер. Не то чтобы неожиданно — кашлял он всю зиму, спал на печи, не ел почти. Мамка говорила: пройдёт. Мамка всегда так говорила, потому что верить в худое — это ведь тоже умереть немного, а она у нас в смерти и так насмотрелась вдоволь. Тятя не прошёл. Умер в марте, когда снег ещё лежал, но уже осел и почернел, как старая собака, которая устала ждать весну. Гроб сколотил сосед Гаврила. Бесплатно. Из своих досок. Мамка плакала и благодарила, а Гаврила махал рукой и говорил: «Какой счёт, бабы вон и так голодные стоят»...

Мне было шестнадцать, когда в Смольный пришли солдаты. Я была на последнем курсе. Взрослая — по тогдашним меркам. Девица, из которой через год должны были сделать фрейлину или невесту. А сделали — беглянку. Но я забегаю вперёд. Сначала — про железные кровати. Потому что всё началось с них. Меня зовут Екатерина. Но в Смольном меня звали просто — Катя. Катя с третьего курса. Катя, у которой стихи Пушкина — наизусть, а вальс — через шаг. Катя, которой некуда ехать на каникулы. Отца я помню плохо. Офицер, погиб на манёврах, когда мне было два года...

Я родилась и выросла в Москве, на Чистых прудах, в каменном доме с лепниной и широкими подоконниками, на которых мама растила герань. Папа работал на заводе «Серп и Молот» — мастером в прокатном цехе. Мама шила на заказ, но так, что никто не догадывался: дом всегда был чистый, накрахмаленный, пахнущий свежим хлебом и утюгом. Я вступила в комсомол в пятнадцать. Не потому что велели. Потому что хотелось. Потому что воздух вокруг был такой — бодрый, электрический, будто перед грозой. Все что-то строили, куда-то ехали, что-то открывали...