Загадки «Великолепного века» (Тайны Востока)

Возвращение Хюррем в Топкапы напоминало шествие богини возмездия. Карета, сверкая на солнце, остановилась у самых ворот, и Хасеки, облаченная в тяжелый шелк цвета глубокого изумруда, ступила на камни двора. Она не прятала взгляда. Её глаза, ставшие после Манисы еще холоднее и пронзительнее, сканировали лица рабов, евнухов и господ. Каждый шаг её по плитам гарема отдавался эхом триумфа. Во дворце царила странная, гнетущая тишина. Воздух казался пропитанным страхом и запахом уксуса, которым мыли полы...

Стены Эндеруна, школы для будущих визирей и чиновников, всегда казались Гюльфем-хатун местом холодным и строгим. Но именно здесь, среди свитков и чернильниц, она снова научилась дышать. После смерти маленького Мурада её жизнь напоминала выжженную пустыню, пока в ней не появился учитель шехзаде Мустафы - Мехмед Челеби. Он не был похож на заносчивых вельмож Топкапы. Тихий голос, тонкие пальцы, вечно испачканные в чернилах, и глаза, в которых светилась доброта, — он стал для Гюльфем единственной опорой...

Стук колес тяжелой кареты о камни старой дороги на Манису отдавался в голове Хюррем глухими ударами кузнечного молота. Каждый толчок пронзал измученное тело вспышкой боли, но эта боль была единственным, что напоминало ей о реальности. За окном мелькали пыльные кипарисы и очертания чужих деревень, но для Хюррем мир сузился до размеров тесного пространства кареты, пропитанного запахом полыни и страха. Она помнила Стамбул — золотой, сияющий, обещавший ей триумф. Она помнила ту ночь, когда небо над Топкапы казалось багровым от её собственной крови...

Дорогие друзья, не устану благодарить вас за поддержку моего проекта "Хюррем. Вторая жизнь". Для меня это первый опыт работы именно с платными подписками. К сожалению, я не вижу списка с вашими именами, функционала такого в Дзене нет...

С момента свадьбы Матракчи с Викторией прошло 4 месяца. Поход на Родос затягивался, письма от повелителя приходили всё реже, а живот Хюррем становился всё тяжелее, напоминая о хрупкости её нынешнего положения. В этой «второй жизни» время тянулось иначе — оно не лечило, оно душило. Ибрагим-паша, вопреки обыкновению, всё еще оставался в Стамбуле. Официально — чтобы завершить снабжение флота, фактически же — чтобы укрепить свою власть в столице, пока лев был вдали от прайда. Но не политические игры визиря лишали Хюррем сна...

Прошло два долгих месяца с тех пор, как скорбь черной вуалью окутала покои Хюррем. Стамбул уже вовсю дышал весной, и воздух Топкапы был пропитан тяжелым, почти одурманивающим ароматом цветущего багрянника и тревожным предчувствием большой войны. Столица гудела, словно растревоженный улей: кузнецы в мастерских день и ночь ковали мечи, выбивая искры из стали, на верфях Золотого Рога с оглушительным стуком достраивали галеры, а во внутренние дворы дворца бесконечным потоком прибывали гонцы в запыленных плащах...

Стамбул встретил Махидевран прохладным свинцовым небом, но в её глазах горел огонь, который не смог бы потушить ни один дождь. Возвращение из Эдирне не было похоже на триумфальное шествие: в её карете пахло не духами, а лекарственными травами. Махидевран прижимала к груди крошечную, хрупкую Разие, чье дыхание было едва слышным. Девочка, родившаяся раньше срока, казалась прозрачной, и каждый её вздох стоил Махидевран седых волос. Но едва колеса кареты коснулись камней дворцового двора, страх за дочь отступил, уступив место жажде реванша...

Айше-хатун, когда-то тихая и незаметная фаворитка, таяла на глазах. Она не ела, почти не спала и постоянно сжимала на груди тот самый амулет, который Хюррем подарила ей с такой обманчивой щедростью. Для всех это был знак внимания, но для Айше камень стал проклятием. Ей казалось, что внутри него бьется чужое, холодное сердце. По ночам ей слышались крики чаек, которые превращались в стоны раненых солдат под Белградом. Она видела Сулеймана — он стоял в дыму, протягивал к ней руки, а потом его лицо искажалось, превращаясь в лик рыжеволосой ведьмы...

Семнадцатый век в истории Османской империи — это эпоха, от которой историки порой хотят схватиться за голову. Это время, когда некогда могущественная машина управления дала сбой. Эпоха тотального хаоса, где великие визири сменялись с такой скоростью, что никто не успевал запомнить их имен, а предводители янычар (ага) начали диктовать государственную политику, свергая и возводя на трон правителей по своему усмотрению. Султаны-дети, бесконечные интриги, братоубийства, коррупция и постоянная угроза...

По неписаным правилам гарема, личные покои и собственный штат прислуги полагались лишь тем фавориткам, что уже носили под сердцем наследника. Но Хюррем стала исключением, костью в горле старого порядка. Перед самым походом на Белград Сулейман лично распорядился: выделить Хюррем трех служанок и лучшие покои на этаже фавориток. Это был не просто подарок — это был манифест его воли, пощечина всем традициям, которые годами выстраивала Валиде. Однако стоило султану покинуть столицу, как этот «дар» обернулся ловушкой...

Мраморные коридоры Топкапы казались Александре бесконечными, но теперь она не была в них чужой. Пурпурный шлейф её платья задевал камни, напоминая всем: здесь идет Хюррем. Однако сегодня во дворце царила иная атмосфера — тяжелая, как погребальный саван, пропитанная запахом сырости и старого воска. Из Старого дворца вернулась Хатидже-султан. Сестра Повелителя, молодая вдова престарелого визиря, вошла в покои Валиде, словно призрак, восставший из небытия. Её лицо, когда-то напоминавшее нежный бутон весенней розы, теперь казалось высеченным из холодного, полупрозрачного алебастра...

Утро в покоях Валиде-султан дышало тяжелым ароматом амбры и старого дерева, впитавшего в себя секреты трех поколений правителей. Хафса-султан, облаченная в тяжелую парчу цвета переспелой сливы, сидела неподвижно, и её четки из слоновой кости мерно постукивали друг о друга — звук, напоминавший Александре тиканье часов, отсчитывающих чью-то жизнь. — Ты стоишь передо мной, Александра, и в твоих глазах я вижу не смирение, а искры лесного пожара, — голос Валиде был ровным, но в нем чувствовалась сталь...