Загадки «Великолепного века» (Тайны Востока)

Ночь опустилась на Топкапы тяжелым шелковым покрывалом, но в главных покоях султана не было привычного покоя. В воздухе, густом от аромата амбры и сгорающего в серебряных курильницах мускуса, висело удушливое, тягостное напряжение...

Этой ночью Ибрагим-паша не спал. Его пальцы, привыкшие к перу и тяжести ятагана, методично перебирали четки. Он победил. Грандиозная, выверенная до единого шага шахматная партия против рыжей славянки завершилась его победой. Хюррем заперта, Сулейман снова смотрит на него глазами прежнего, доверчивого друга из Манисы, а на султанском ложе этой ночью распустился нежный бутон, взращенный в тени самой Хасеки. Но почему тогда внутри Великого визиря вместо триумфального марша звенела натянутая, как тетива, пустота? — Паша… — тихий, сонный голос Хатидже Султан нарушил тишину покоев...

Эсму-хатун трясло так, что золотые подвески в её волосах тихо звенели. Две опытные калфы, присланные Валиде-султан, только что закончили одевать её к хальвету. На ней было роскошное, тяжелое платье из нежно-розового шелка с глубоким вырезом, а плечи покрывала прозрачная шаль, расшитая серебром. — Иди, хатун, и не бойся, — строго напутствовала её Дайе-хатун. — Тебе выпала великая честь. Сам Великий визирь и Валиде-султан выбрали тебя, чтобы утешить Повелителя. Забудь о своей прежней хозяйке. Её звезда закатилась...

Повелитель стоял спиной к дверям, устремив неподвижный взгляд на разложенные на письменном столе предметы. Они казались чужеродными среди золотых чернильниц, каллиграфических свитков и государственных печатей. Маленький флакон из темного, почти черного стекла, сохранивший на донышке маслянистый след степных трав. Сложенный вчетверо кусок тонкого кастильского полотна, испачканный бурой, засохшей краской из охры и квасцов. И серебряное распятие, которое принцесса Изабелла сжимала в руках до тех пор, пока на её ладонях не выступила настоящая кровь...

Утро в Топкапы началось в звенящей тишине. Сулейман сидел на тахте в своих покоях, подперев голову рукой. Перед ним стоял Малкочоглу Бали-бей, опустив взгляд в пол. В воздухе всё еще отчетливо пахло ночным кошмаром. — Как она? — глухо, не поднимая глаз, спросил Султан. — Повелитель, лекари дали принцессе успокоительный отвар. Она спит, но... постоянно бредит, умоляет не сжигать её на костре и плачет. Разум её полностью помутнен, — тихо доложил Бали-бей. Сулейман поморщился, словно от сильной зубной боли...

Сулейман смотрел на огонь свечи, но видел перед собой темные, как кастильская ночь, глаза принцессы Изабеллы. В его жилах бурлила горячая, темная кровь завоевателя, но теперь это была не просто политическая игра. Им двигало чистое, первобытное плотское желание. Мужское тщеславие султана ликовало: гордая чужестранка, которая еще вчера швыряла ему в лицо проклятия, сегодня смотрела на него с трепетом и затаенным вздохом. Она была укрощена. Ее неприступность, ее европейская спесь — все это разбилось о его волю и щедрость...

Охотничий домик тонул в полумраке раскидистого сада. Сулейман шел по коридору, и эхо его шагов глухо отдавалось от каменных стен. Мужской азарт, подогретый воспоминаниями о дерзком взгляде чужестранки, гнал его вперед. Он ожидал увидеть страх, слезы или покорность пленницы, которая наконец осознала величие своего господина. Но стоило евнухам распахнуть резные двери покоев, как в лицо Султану полетел тяжелый серебряный кубок. Он с глухим стуком ударился о косяк, оставив на дереве глубокую вмятину...

В покоях Хасеки пахло лавандой и свежим воском. Хюррем стояла у высокого окна, рассеянно глядя на раскинувшийся внизу Босфор, но её мысли были далеко. Рука султанши неосознанно опустилась на живот, едва заметно поглаживая его через плотную ткань платья. Она была беременна. Акушерка подтвердила это лишь вчера утром. Но в этой жизни Хюррем научилась молчать тогда, когда сердце требовало кричать от радости. Сулейман не должен был узнать о ребенке прямо сейчас. Хюррем слишком хорошо помнила законы гарема...

Весть о том, что Ферхат-паша приговорен к смертной казни за свои бесчинства и взяточничество, разлетелась по Топкапы со скоростью степного пожара. Бейхан-султан, запершись в своих покоях, плакала навзрыд, готовая разделить плаху с любимым мужем. Династия молчала — даже Валиде не решалась перечить разгневанному Сулейману, когда дело касалось законов Империи. Только Хюррем видела в этой трагедии свой главный шанс. Вечером, когда Султан читал донесения в своем кабинете, Хасеки мягко скользнула в его покои...

Возвращение Ибрагима-паши из Египта не имело ничего общего с триумфом великого полководца, хотя восстание было подавлено им с особой, леденящей душу жестокостью. Дорога до столицы показалась ему вечностью. Лошади падали от усталости, но зловещие вести, долетавшие с попутными гонцами, гнали пашу вперед, сквозь липкий страх и дурные предчувствия. Однако реальность оказалась куда страшнее любых слухов. Ибрагим стоял посреди огромного, некогда великолепного центрального зала своего дворца. От былой роскоши, которой завидовали европейские послы, не осталось и следа...

Дворец Топкапы погрузился в странное, вязкое затишье. С отъездом Ибрагима-паши в Египет воздух в столице, казалось, стал менее наэлектризованным, но Хюррем знала — это лишь затишье перед бурей. Она помнила эту бурю из своей прошлой жизни. Помнила страх, огонь и запах гари, который пропитал тогда её волосы. Но теперь она была другой. Теперь она была кукловодом, а не жертвой. Её маленький Селим, рожденный в муках и раньше срока, вопреки опасениям лекарей, медленно, но верно набирал силы. Его крошечные...

Золотой свадебный мираж, сотканный из смеха Хатидже, блеска кафтанов и факелов, померк в одно мгновение. Он разбился, как драгоценное венецианское стекло, в ту самую секунду, когда изумрудный взгляд Хюррем встретился с глазами маленького, рыжеволосого мальчика, цеплявшегося за руку Матракчи Насуха. Сердце Хюррем, закаленное в интригах двух жизней, пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, сломает ребра. В её памяти, как вспышка молнии, пронеслось воспоминание: её первая жизнь, её первый, любимый Мехмед...