Двойное Дно

Когда сын поставил у двери переноску, я ногой задвинула под тумбочку Ричин поводок. Полгода назад я сама сказала: «Только до сентября». Теперь был сентябрь, и мне хотелось, чтобы Антон забыл, зачем приехал. Рич крутился возле него, цеплял лапами джинсы и коротко повизгивал. Сын опустился прямо на пол в прихожей. Пёс сунул голову ему под мышку, вывернулся и полез снова. — Узнал, дурачина. Ну конечно, узнал. — Ты хоть руки вымой. Я картошку поставила. — Сейчас, мам. Он не вставал. Я прошла на кухню и убавила огонь под кастрюлей, в которой ещё не кипела вода...

Я поставила перед дочерью тарелку с пирогом и сказала, что музыкального слуха у нас в семье нет. Мама, сидевшая у окна, вдруг перестала размешивать чай. — У тебя был, Лена. — Ты же сама говорила, что не было. — Я не так выразилась. Ася отложила вилку. Ей задали в школе написать о семейных увлечениях, и весь обед она выясняла, кто у нас чем занимался. До этой минуты получалось довольно скучно: папа плавал, бабушка вязала, я ходила в музыкальную школу и бросила, потому что преподавательница посоветовала не мучить ребёнка...

— Позовёте потом в дом? — Андрей заглушил мотор у калитки. — Держи паспорт и деньги. Отдашь сестре, как собиралась. И, откинув сиденье, демонстративно улёгся спать. Нина осталась одна перед крыльцом дома, где её не ждали. Дверь была не заперта — я никогда не запирала её тут, в Ольховке. Дом крёстной пах кофе, старыми духами и пылью: Люда была учёной, как наш отец, и уборку считала пустой тратой времени, которое можно отдать книге. Я услышала шаги на крыльце раньше стука. — Вер, ты здесь? — Голос Нины...

— Отойди от подъезда. Ходят тут всякие, — бросила женщина, выходя из арки. А потом подняла голову, и я осела на асфальт. Тихвинский переулок встретил меня тишиной, которую я обычно люблю. Здесь она была другой — глухой, как на дне колодца. Старые дома смыкались стенами, арка глотала дневной свет, редкие прохожие проходили, не поднимая глаз. Я прождала под чужим окном несколько часов. Замёрзли ноги. И когда дверь наконец открылась и оттуда вышла женщина — я узнала походку раньше, чем лицо. Так ходила я сама, когда торопилась...

— Убери эту тарелку. И его убери. Я не для того горблюсь по командировкам, чтобы кормить чужих оборвышей, — Олег выплеснул суп в раковину вместе с ложкой. Гриша уже сполз с табуретки и метнулся к балкону. Тонкая тень скользнула по стеклу — мальчишка перемахнул через перила восьмого этажа, легко, как кошка. Он всегда уходил так, стоило моему мужу переступить порог. Я собрала осколки в ладонь. С того вечера ребёнок соглашался есть только в подъезде, на холодном подоконнике. В квартиру его больше было не заманить...