В небе папоротник белый, - волглый снег, сиянье звёзд. Плод луны горящей, - спелый. Длань в ладони - капли слёз. Мутный хор акрила красок слепо закружит. Склеп мой – слово - слепка ради сердце обнажит. Окна настежь - брешь, прохлада. Гул щемящий проводов. Очи застишь мне, отрада: боль, мытарства, речь оков.
Щепки в рамке подсобных отделений страхового вклада. "Надо!" - что-то твердит мне, а я говорю: "Не надо". Слышен стук колёс за решёткою, престрастно гармонист зубоскалит. И только за окном в стяжных обмотках народ хвойный бор валит. Чёрный дым стоит лесом, лязг переносиц раскрывает сундучки, в которых нарядные бесы юлозят как паучки. Время к к ночи клонит. Что с юродивым станется? Руки ломит, - и только; а вагончики катятся, катятся…
Вносящее смуту ощущение переменчивости подкрепляется разбитым слогом по терции. Ищу ключик, нахожу сундучок в вечности, действую по инерции. Слово сменяет мысль, мысль сменяет слово, на макушке рабочие копают метрополитен. Кручу наизнанку, прохожу снова, не пойму, за какой из стен затаился ёжик в советской фуфайке, несущий к надгробию яблоки. Закусив облака, выдрал с кожею майку и уплыл на звёздном кораблике. Темнота - лишь звук в переполненной чаше, свет - защитные стёкла. Принесите мне дверь, - блёкло на улице нашей.
Сползая с веток языка, я лес потоком слова снёс, сошёл пожаром в немоту и скинул тонны детских слёз. Я реки вынес ко двору и вылил бабам их в ведро, чтоб те отведали на вкус Адама хрупкое ребро. А после брёл я в пустоте средь звёзд хохочущих покорный, и видел в праздной красоте частицы своести бесспорной. Я - луч, играющий в тряпье, я соучастник игр в бисер. Мне утро – спящее фойе, мне ночь – театра закулисье. И лязг хлыста в привычной клети сочится визгами из уст, когда на зареве столетий, заместо чести вылез хлюст. И ось сошла под гогот струй, связав из плоти бесконечность, чтоб натянуть потуже сбруй на неприкаянную вечность.
В полуденный день не отбрыкиваясь от предложенных шансов на сдачу, я от дроги смиренно отталкиваясь, вдоль светил путь держу на раздачу. Меня встретят звериные лица, жемчугом поманит в антресоли. По накатанной будем сходиться в незапятнанном лет ореоле. Пятый чётно, – в черёд нашим встречам, - не перечит, давая осечку, бурно давит восторг поперечно ходу мысли, вплетает в уздечку. Этот бал без конца и без края, кутерьма для порядочных взрослых. Лимфоузел повязанный лает, лишь взглянув в бездну душ наших рослых. За навесом спонтанно и странно, подымая похмельные веки, пробежит фавн гулко, но плавно, облевав все окрестные реки. Я взойду на прибрежную гору, отметая за плахою плаху. Хворь и зуд попятам гонят свору горемык рвущих душу-рубаху. Снизойду до просторов беспечных, окунусь в пойму лет с головою. Будет полночь пленительно вечной, - лишь дотронусь до неба рукою.
