Дидактолос исследует

Попрыгунья Стрекоза Увидала Муравья: Весь в трудах, в заботах он, День-деньской тащит зерно. "Эй, приятель, что за жизнь? Всё работа, пот и пыль! Брось дела, расслабься малость, В клуб ночной скорей пойди! Там и танцы, и забава, Отдохнёшь душой своей!" Муравей задумался вдруг, "Может, правду говорит? Всю-то жизнь в норе своей Я вкалываю, как вол. Пойду-ка я, развеюсь раз!" И пошёл он в тот же час. Открыл мир утех ночных, Окунулся с головой...

На солнечной поляне, где цветы расцветали в полную силу и ветер шептал сказки старых деревьев, Улитка и Муравей решили отдохнуть от своих повседневных забот. Они устроились на траве, разложив покрывало и расставив плетёную корзинку. Из неё появился термос с душистым травяным чаем и две фарфоровые чашки. Лёгкий пар струился в воздухе, смешиваясь с ароматами цветов, а в чашках искрилось тёплое солнце. Муравей объявил: "Притча о Мухе." Жила-была Муха, которая слушала Паука и влюбилась в него из-за его философских афоризмов...

В детской вселенной, где добро носит белые перчатки, а зло редко бывает абсолютным, фигуры Бармалея и Карабаса Барабаса стоят подобно тёмным менгирам на лужайке сказочного сознания. Они — нарушители порядка, антагонисты, воплощение угрозы. Но если вглядеться пристальнее, возникает вопрос о природе их злодейства и, что важнее, о соразмерности воздаяния. Преступление и наказание — эта дихотомия, мучившая Раскольникова, находит здесь свой курьёзный, но не лишённый глубины отклик. Возьмём Бармалея — существо, чья злобность проста и монолитна, как гранит...

Осенний вечер втиснулся в переулок между бетонными громадами, выдыхая сырость и запах гниющих листьев. Фонарь над пустынной остановкой мигал, будто в аритмии, отбрасывая на асфальт прыгающие тени. Студент Игнат, прижав к груди потрёпанный учебник по макроэкономике, ждал автобуса, которого, казалось, не существовало в природе. Внутри всё ныло от скуки и предвкушения тёплой квартиры. Из слепого пятна между фонарём и мусорным контейнером возникла она. Девочка-подросток, лет пятнадцати, в слишком лёгкой ветровке с капюшоном...

Буратино давно уже не кукла и не мальчик. Длинный нос, правда, остался — не физический, а метафизический: врожденная способность чуять неладное, которая, увы, слишком часто проигрывала врожденному же желанию, чтобы все были счастливы и любили его. Он был художественным руководителем театра «Полено» — крошечного, уютного, вечно балансирующего на грани закрытия. Театр держался на трёх китах: энтузиазме, долгах и буратиньей привычке верить в людей. Последний кит был самым ненадёжным. В его кабинет, пропахший пылью кулис, старым паркетом и несбывшимися надеждами, она вошла без стука...

На солнечной поляне, где цветы расцветали в полную силу и ветер шептал сказки старых деревьев, Улитка и Муравей решили отдохнуть от своих повседневных забот. Они устроились на траве, разложив покрывало и расставив плетёную корзинку. Из неё появился термос с душистым травяным чаем и две фарфоровые чашки. Лёгкий пар струился в воздухе, смешиваясь с ароматами цветов, а в чашках искрилось тёплое солнце. "Притча о Светлячке", — объявил Муравей, отхлебнув из своей чашки. Жил-был Светлячок, который завидовал звёздам...